ответить ему, хочу сказать что-то еще, что-то нужное, последнее, важное, но губы уже не слушаются. Вместо этого я только сильнее сжимаю его руку, собирая в этом остатке силы все, что еще могу ему дать. Любовь. Страх. И благодарность за то, что даже сейчас я не одна.

Глава 36

Селина

Я сижу у высокого зеркала в спальне, чувствуя, как прохладные пальцы служанки осторожно проводят гребнем по моим волосам, собирая их в сложную прическу. Платье уже лежит на кровати, слишком дорогое и изящное для меня, сшитое из тяжелого белоснежного шелка, переливающегося серебром при каждом движении света.

Прошло уже два месяца с того дня, когда едва успели спасти Мирель, и каждый новый день кажется мне одновременно подарком и напоминанием о том, как тонка грань между жизнью и смертью. Теперь Мирель сидит, прикованная в темнице под замком, где специально отобранные лекари день и ночь поддерживают в ней жизнь. Иногда мне кажется, что для нее это хуже казни.

Выжившие эриды вместе с Эзаром ушли обратно в Луциор. Как оказалось, почти каждый из них действовал под влиянием Мирель. Людей, которых они держали в плену, наконец освободили, и многие из них до сих пор приходят в себя, возвращаясь к прежней жизни.

Каин, несмотря на все, что произошло в те страшные дни, встал на защиту эридов. Людям трудно принять эту правду, особенно после того безумия, которое прокатилось по Веларрону. Многие до сих пор смотрят на нас с недоверием и злостью, поэтому было принято решение дать всем прожить какое-то время вдали друг от друга, не торопя события и не заставляя никого принимать то, к чему они еще не готовы. Первый месяц после войны Рогнар вместе с Лейной боролись с Вороньей хворью, передавая лекарства в самые пострадавшие районы. Алхимик никому не говорит, каким именно образом он изготовил лекарство и мне даже становится совестливо от этого. От того, что мы можем спасти столько людей, а все равно вынуждены прятать правду. Может, мы и к этому придем однажды, но сейчас не время. Люди только-только отошли от легенды о слезе, и мы не можем дать им новый повод видеть в нас еще одну цель для охоты.

Лина наконец заканчивает прическу, поправляя пару прядей у висков. Потом она быстро подхватывает платье с кровати, встряхивает его одним уверенным движением и подходит ко мне так, будто мы знакомы уже много лет, а не всего несколько недель. В ней вообще нет осторожности, с которой ко мне обычно тянутся люди, нет страха сделать лишний шаг или сказать не то. Она живая, быстрая, с ясными глазами, ловкими руками, и рядом с ней даже такая неловкая для меня сцена вдруг кажется проще.

— Я и сама могу его надеть. Просто скажи, где что завязывать.

— Можете, конечно, — Лина даже не думает отступать, и уже расправляет тяжелую юбку, глядя на меня с упрямством. — Только это платье не предназначено, чтобы его надевали самостоятельно, госпожа. Его шили так, чтобы кто-то обязательно помогал надевать, застегивать и подтягивать спину, иначе ткань сядет криво, а шнуровка перетянет плечи. Вы с ним одна просто измучаетесь, а потом еще скажете, что оно вас душит и ненавидит.

Я невольно улыбаюсь, потому что в этих словах слышится что-то очень знакомое. Лина тут же замечает эту улыбку, довольно вскидывает подбородок и уже мягче кивает на платье, понимая, что победила.

— Ладно. Уговорила. Раз уж это платье решило, что без сообщника его не победить, пусть сегодня будет по его воле.

Девушка принимается за дело с такой энергией, будто одевает не будущую проблему для всего дворца, а обычную девушку перед праздником. Ее темные волосы, подстриженные чуть ниже плеч, качаются у щек, пока она наклоняется ко мне, осторожно проводя ткань по моим рукам и расправляя рукава. Маленький аккуратный нос морщится от сосредоточенности, глаза цвета миндаля быстро скользят по вороту, плечам и швам, замечая каждую неровную складку раньше, чем я успеваю понять, что она вообще есть.

Она поправляет ворот, расправляет юбку у ног, потом заходит за спину и быстро собирает застежки одну за другой. Ее пальцы двигаются уверенно, пока она то подтягивает шнуровку, то отступает на шаг, оценивая, как садится ткань, то снова подходит и поправляет складки на талии.

— Так, вот здесь лучше выше, а тут свободнее, иначе вам будет неудобно сидеть. И плечо сейчас поправлю, оно тянет, потому что вышивка тяжелая. Стойте ровно, я почти закончила.

Когда она заканчивает, я поворачиваюсь к зеркалу и несколько секунд просто смотрю на свое отражение. Платье сидит плотно и красиво, волосы убраны наверх, шея открыта, плечи кажутся уже, а весь мой вид становится каким-то слишком… человеческим. Лина поправляет тонкую складку у локтя и, склонив голову, тоже смотрит в зеркало, ожидая моей реакции.

— Как думаешь, Его Величеству понравится? — спрашиваю я, стараясь сказать это легко и шутливо, но все равно в голосе слышится волнение, которое не удается спрятать.

— Конечно, понравится, госпожа. Его Величество и так смотрит на вас так, будто весь мир вокруг перестал существовать. А в этом платье… он вообще забудет, как дышать, когда увидит.

— Ты слишком уверенно это говоришь.

— Потому что это видно, госпожа, — Лина подходит ближе, поправляя мне волосы. — Мужчины вроде Каина Эрдана могут сколько угодно держать лицо, но если женщина им дорога, это все равно заметно. А вы ему дороги. Тут и гадать нечего.

Я снова смотрю на себя в зеркало, уже не так отчужденно, и на этот раз замечаю не только слишком дорогую для меня ткань и непривычно открытую шею, а еще и то, как оживает взгляд и теплеет лицо от одной только мысли о нем.

В дверь стучат как раз в тот момент, когда я все еще смотрю на свое отражение и пытаюсь привыкнуть к тому, что вижу. Звук выходит коротким и я почти сразу думаю о Ривене, потому что это очень в его духе: появиться без предупреждения, влезть в комнату с довольным видом и сказать что-нибудь неуместное, лишь бы я закатила глаза.

— Войдите.

Дверь открывается без спешки, и я сначала даже не смотрю толком, поправляя пальцами край рукава, а потом поднимаю глаза и замираю. На пороге стоит совсем не Ривен. Не Каин. Даже не Теоден. Не кто-то из слуг или стражи. На пороге стоит Эзар