холодном свете. Поежившись, она отошла от окна и присела на тахту рядом со Стэнли.

В столовой, в мерцающем свете от горевших в камине дров Берил сидела на пуфе и играла на гитаре. Она уже приняла ванну и переоделась. Теперь на ней было белое муслиновое платье в крупную черную горошину, а к волосам она приколола черную розу:

Ушла природа отдыхать,

Остались мы наедине,

Твою ладонь в своей держать —

И нет другого счастья мне.

Играла она негромко и пела вполголоса, ведь единственным слушателем была она сама. Отблески огня плясали на ее туфлях и юбке, на подрумянившемся брюшке гитары, на ее белых пальцах.

«Если бы я сейчас заглянула снаружи в окно и увидела саму себя, я бы немало удивилась», — подумала Берил и еще тише заиграла продолжение мелодии — теперь она уже не пела, а грезила: «Девочка моя, когда я впервые тебя увидел, ты об этом даже не подозревала! Ты сидела, забравшись с ногами на пуф, и играла на гитаре — помню как сейчас…» — она повернула голову к воображаемому собеседнику и снова запела:

Глядит усталая луна…

Но тут раздался громкий стук в дверь и в ней показалось раскрасневшееся лицо служанки:

— Если позволите, мисс, можно подать ужин?

Конечно, Элис, — ледяным голосом ответила Берил и поставила гитару в угол. Элис ввалилась в комнату с тяжелым черным металлическим подносом.

— Ох и хлопот с этой печуркой, сказала она. Ничего толком не пожаришь.

— И впрямь, — сказала Берил. Терпеть эту дуру не было никаких сил. Берил ушла в темную гостиную и принялась ходить взад-вперед. Ходила, ходила, ходила. Над каминной полкой висело зеркало; она облокотилась и посмотрела на свое бледное отражение.

— Выгляжу как утопленница, — сказала она.

Глава IV

Алоэ

— Доброе утро, миссис Джонс.

— Доброе утро, миссис Смит. Как я рада вас видеть! А вы с детьми?

— Да, с обеими близняшками. Мы с вами давно не виделись, за это время у меня родилась еще одна дочка. Это случилось так неожиданно, что я даже не успела сшить ей новую одежду, так что пришлось оставить ее дома. А как поживает ваш муж?

— У него все очень хорошо, спасибо. Разве что ангина не давала покоя, но королева Виктория (вы же знаете, она моя бабушка) прислала ему ящик ананасов и он мгновенно вылечился. А это ваша новая служанка?

— Да, ее зовут Гвен. Она у меня всего два дня. Гвен, познакомься: это моя подруга миссис Смит.

— Доброе утро, миссис Смит. Обед будет готов минут через десять.

— Вряд ли нужно было знакомить меня со служанкой. Я могла бы обратиться к ней и без этого.

— Ну, она не совсем служанка, а скорее экономка, а с экономками принято знакомить. У миссис Сэмюэл Джозефс была экономка, уж я-то знаю.

— Да ладно, неважно, — беспечно сказала новая служанка, взбивая шоколадный заварной крем обломком прищепки. На бетонной приступке живописно запекался ужин, и служанка принялась расстилать скатерть на широкой розовой садовой скамье. Перед каждым сидящим она поставила по две тарелки из листьев герани, положила вилку из сосновых иголок и нож из веточки. Три маргаритки на лавровом листе вместо яичницы; нарезанные лепестки фуксии вместо холодного мяса; чудесные биточки, приготовленные из земли, воды и семян одуванчика; и шоколадный заварной крем, который она решила подать прямо в раковинах пауа.

— О детях не стоит беспокоиться, — любезно сказала миссис Смит. — Можете просто взять эту бутылычку и наполнить ее из-под крана — я имею в виду, на молочной ферме.

— Как скажете, — сказала Гвен и шепнула миссис Джонс: — Сходить и попросить у Элис чуток настоящего молока?

Но тут кто-то позвал с крыльца дома:

— Дети! Дети!

И званый завтрак мгновенно испарился, а прелестный стол с биточками и яйцами на камнях достался муравьишкам да старушке-улитке, которая выставила дрожащие рожки из-за края розовой садовой скамейки и принялась неторопливо обгрызать тарелку из герани.

— Идите к парадной двери, дети! Рэгз с Пипом пришли.

Трауты приходились им двоюродными братьями. Они жили примерно в миле отсюда, и их дом назывался «Хижиной с араукарией». Пип был высоковат для своих лет, с гладкими черными волосами и бледным лицом, а Рэгз — очень маленький и такой худой, что, когда он раздевался, лопатки торчали у него на спине, словно крылышки. У них была дворняжка с бледно-голубыми глазами и длинным загнутым на конце хвостом. Пса звали Снукер, и он повсюду ходил за ними. Мальчишки постоянно причесывали Снукера щеткой и натирали его разными необычными смесями, состряпанными Пипом, которые тот прятал ото всех в разбитом кувшине, накрытом крышкой от старого чайника. Секретом этих смесей Пип не делился даже с Рэгзом. Тот лишь видел, как Пип смешивал карболовый зубной порошок с измельченной серой и, наверное, щепоткой крахмала — чтобы у Снукера шерсть дыбом стояла. Но Рэгз знал, что это еще не все. Пип не хотел ему рассказывать, что он туда добавлял помимо этого. Рэгз про себя думал, что порох. И никогда, ни под каким предлогом Пип не разрешал ему помогать или наблюдать за приготовлением, поскольку это было опасно. «Если хоть капля попадет в глаз, — объяснял он, помешивая снадобье железной ложкой, — ослепнешь на всю жизнь. А если хорошенько стукнуть, и вовсе рванет. Риск небольшой, но есть. Хватит двух ложек на керосиновую банку воды, чтобы изничтожить целую тьму блох». Тем не менее Снукер все свободное время выкусывался и чесался и от него ужасно воняло.

— Просто он шикарный бойцовый пес, — объяснял Пип. — От бойцовых собак всегда пахнет…

Раньше братья Трауты часто ездили в город и целый день проводили у Бернеллов, но теперь, когда они стали соседями и поселились в этом большом доме с чудным садом, они стали очень дружелюбными. К тому же обоим нравилось играть с девочками: Пип мог морочить им голову, и Лотти Бернелл было очень легко напугать, а Рэгз, к стыду своему, обожал кукол. Как он смотрел на спящую куклу и что-то шептал, застенчиво улыбаясь! А самым большим удовольствием для него было потянуться и самому взять куклу.

— Обними ее. Да не напрягай так руки, а то уронишь, — сурово командовала Изабель.

Сейчас они стояли на веранде и придерживали Снукера, рвавшегося в дом. Туда его не пускали, потому что тетя Линда не выносила славных собак.

— Мы приехали с мамой на автобусе, — рассказывали они, — пробудем у