ягоды за раз, швыряя косточки через край коляски. Ягоды были отменные — упругие и холодные, без единого пятнышка или вмятинки.

А вот какая красота: с одной стороны черная, а с другой белая — идеальная пара сиамских близнецов, и он сунул их себе в петлицу. Ей-богу, он не прочь был отсыпать пригоршню и пареньку на козлах, хотя нет, лучше не надо! Подождем, пока он побудет у него подольше.

Стэнли начал обдумывать, как проводить время в субботу после полудня и по воскресеньям. Обедать в клубе по субботам не хочется. Лучше уж поскорее вырваться из конторы, а дома его накормят парой ломтей холодного мяса и половинкой салата. Ну а после обеда он будет приглашать ребят из города поиграть в теннис. Только не слишком много — максимум троих. Берил тоже хорошо играла. Он вытянул правую руку и медленно согнул ее, щупая мускулы. Принять ванну, хорошо обтереться и выкурить сигару на веранде после ужина.

В воскресенье утром они всей гурьбой, вместе с детьми, будут ходить в церковь, и тут он вспомнил, что надо бы арендовать скамью, по возможности на солнце и поближе к алтарю, чтобы не дуло из двери. В своих фантазиях он представил, как скандирует вместе со всеми:

Ты разрушил смерти крепость,

Сокрушил ее оружье,

Ты блаженной жизни вечность

Открываешь верным душам[5].

В углу скамьи он мысленно видел аккуратную табличку с латунными краями: «Мистер Стэнли Бернелл с семьей».

А остаток дня он будет бездельничать с Линдой. Вот она идет с ним под руку, они прогуливаются вдвоем по саду и он подробно объясняет ей, чем намеревается заниматься в конторе на следующей неделе. А она отвечает: «Дорогой, это так мудро». Обсуждать разные вопросы с Линдой было необычайно полезно, хотя они частенько отклонялись от темы…

Черт подери! Лошади неслись очень быстро. Пэт снова притормозил. «Слишком уж резко он тормозит! Фу, как грубо, у меня аж под ложечкой екает».

Всякий раз, когда Бернелл приближался к дому, его охватывала паника. Не успев въехать в ворота, он кричал всем, кто попадался на глаза: «Все в порядке?» И он не верил в это, пока не слышал возглас Линды: «Привет, дружище!» Все-таки у деревенской жизни был недостаток: дорога домой занимала уж очень много времени. Но теперь до дома оставалось недалеко. Они поднялись на вершину последнего холма, впереди был лишь пологий спуск не более чем на полмили.

Пэт подхлестывал кобылу, приговаривая: «А ну пшла, пшла!»

До захода солнца оставались считаные минуты — все замерло, залитое ярким металлическим светом, и с выгонов по обе стороны струился теплый молочный запах свежего сена. Железные ворота были открыты. Они ринулись в них, промчались по подъездной дорожке, обогнув островок, и остановились точно напротив веранды.

— Как вам лошадка, сэр? — спросил Пэт, слезая с козел и ухмыляясь хозяину.

— И впрямь хороша, Пэт, — сказал Стэнли.

Из витражных дверей прихожей вышла Линда, и в тишине прозвенел ее голос:

— Привет, вот ты и снова дома.

От слов Линды Стэнли ощутил, как внутри него резко и мощно пульсирует само счастье. Он едва удержался, чтобы не броситься вверх по ступенькам и не сжать ее в объятиях.

— Да, вот я и дома. Все в порядке?

— Все отлично, — сказала она.

Пэт повел было кобылу к калитке, ведущей во двор, но Бернелл окликнул:

— Эй, постой! Подай-ка мне вон те два свертка.

А Линде он сказал с таким видом, будто собрал ей урожай со всей земли:

— Я привез тебе банку устриц и ананас.

Они вошли в прихожую; устрицы Линда несла под мышкой, ананас — под другой. Бернелл закрыл стеклянную дверь, бросил шляпу на вешалку и обнял Линду, прижимая к себе, целуя в макушку, в уши, в губы, в глаза.

— Дорогой, ну прекрати, — сказала она. — Хватит, у меня же руки заняты, — и она опустила банку устриц и ананас на резной стульчик.

— Что это у тебя в петлице? Вишни? — она достала их и повесила ему на ухо.

— Нет, не надо, любимая. Это же тебе.

Тогда она сняла веточку с его уха и продела ее в свою брошь.

— Ты же не против, если я их съем попозже? А то испортят мне аппетит перед ужином. Сходи к детям. Они как раз пьют чай.

На столе в детской горела лампа: миссис Фэйрфилд резала хлеб и намазывала его маслом, а три девочки сидели за столом в широких слюнявчиках с вышитыми на них именами. Как только вошел отец, они вытерли губы, приготовившись к поцелую. На столе также стояли варенье, тарелка с домашними бугристыми булочками и какао, дымившееся в кувшине с рекламой виски «Дьюарс» — большом, наполовину коричневом, наполовину кремовом, с изображением мужчины, который курил длинную глиняную трубку. Окна были распахнуты настежь. В банке на каминной полке стоял букет полевых цветов, а на потолке в мягком пузыре света висела лампа.

— Кажется, мама, вы уютно здесь разместились, — сказал Бернелл, осматриваясь, щурясь от света и улыбаясь дочерям. Изабель и Лотти сидели по разные стороны стола, а Кезия — в дальнем конце. Место во главе стола пустовало. «Вот где должен сидеть мой мальчик», — подумал Стэнли. Он крепче обнял Линду за плечи. Честное слово, от такого счастья он чувствовал себя форменным дуралеем…

— Все так, Стэнли. Нам здесь очень уютно, — сказала миссис Фэйрфилд, нарезая ломтиками хлеб с джемом для Кезии.

— Лучше, чем в городе, правда, детишки? — спросил Бернелл.

— Ну конечно, папочка, — ответили они, а Изабель добавила:

— Спасибо тебе большое, дорогой папа.

— Сходи-ка наверх да прими ванну, — сказала Линда. — Тапочки я принесу.

Но лестница была узковатой: под ручку не поднимешься. В комнате у них было довольно темно. Он слышал, как ее кольцо постукивало о мрамор, пока она шарила по каминной полке в поисках спичек.

— У меня есть, дорогая. Я зажгу свечи.

Но вместо этого он обнял ее сзади и прижал ее голову к своему плечу.

— Не передать, как я счастлив, — сказал он.

— Да? — она повернулась, положила обе ладони ему на грудь и посмотрела на него снизу вверх.

— Не знаю, что на меня нашло, — ответил он.

На улице уже совсем стемнело и выпала тяжелая роса. Когда Линда закрывала окно, от росы намокли кончики ее пальцев. Вдалеке залаяла собака.

— Похоже, ночь будет лунной, — сказала Линда. Холодная роса намочила ей губы и щеки, и Линда почувствовала, словно действительно взошла луна, а сама она купалась в