он тоже считает их безобразными, как и мы. Разве что из-за рам хранит, — злобно сказала она. — Надеется, наверное, когда-нибудь их продать. Уф, какие тяжелые!

— А может, в коридоре повесить? — предложила миссис Фэйрфилд. — Там их почти не будет видно.

— В коридоре больше негде: я уже развесила там все снимки его конторы до и после перестройки, подписанные фотографии его деловых знакомых и тот ужасный кадр с Изабель, где ее почти вплотную сфотографировали лежащей на циновке в фуфайке. Места там уже не осталось. — Она окинула безмятежную кухню сердитым взглядом. — А знаешь что? Повешу-ка я их прямо здесь — скажу, что отсырели при переезде. Пусть, мол, пока повисят здесь в тепле, просушатся как следует.

Она пододвинула себе стул, вскочила на него, достала из глубокого кармана на переднике молоток и гвоздь и изо всех сил застучала по шляпке.

— Вот так! По высоте подходит. Подай-ка мне картину, мама.

— Сейчас, доченька, — она протирала резную раму черного дерева.

— Мама, ну ей-богу, не нужно этого делать. Из всех этих завитков и дырочек пыль можно вычищать годами, — она нахмурилась, глядя на макушку матери, и нетерпеливо закусила губу. Мамина манера обращаться с вещами очень ее раздражала. «Это старость», — высокомерно подумала она.

Наконец обе картины висели рядом. Она спрыгнула со стула и спрятала молоточек обратно в карман.

— А вроде ничего. Как ты считаешь? — сказала она. — Да и в любом случае кроме Пэта со служанкой тут на них смотреть некому. Мама, у меня нет паутины на лице? Я заглядывала в шкафчик под лестницей, и мне теперь все время щекотно.

Но не успела миссис Фэйрфилд взглянуть, как Берил снова отвернулась.

— Эти часы не отстают? Неужели еще так рано? Боже мой, кажется, после завтрака прошла уже целая вечность!

— Ах да, — сказала миссис Фэйрфилд. — Надо подняться к Линде и забрать у нее поднос.

— Ну вот! — воскликнула Берил. — Как это похоже на нашу служанку! Просто один в один! Я же четко сказала ей передать тебе, что мне некогда забирать поднос, и попросить тебя сделать это за меня. Мне и в голову не пришло, что она не передаст!

В окно постучали. Берил и миссис Фэйрфилд отвернулись от картин: Линда кивала и улыбалась им сквозь стекло. Щеколда на двери судомойни поднялась, и Линда прошла в кухню. Шляпки на ней не было, кудри на голове взъерошились, а сама она куталась в старую кашемировую шаль.

— Можно мне что-нибудь поесть? — сказала она.

— Линнет, дорогая, мне ужасно жаль. Это я виновата, — сказала Берил.

— Нет-нет, мне совсем не хотелось есть. Иначе бы я позвала, — ответила Линда. — Мамочка, дорогая, заваришь мне чайку в нашем коричневом фарфоровом чайнике?

Линда прошла в кладовую и принялась открывать крышки выстроенных в ряд консервных банок.

— Какое великолепие, скажу я вам! — воскликнула она, возвращаясь с ячменной лепешкой и имбирным пряником. — Целая кладовая и чулан!

— Это ты еще снаружи не была! — сказала Берил. — Там есть конюшня и громадный амбар — Пэт называет его «фуражная», — дровяной сарай и кладовая для инструмента, а посреди всего этого просторный квадратный двор с широкими белыми воротами! Великолепие — не то слово!

— Да я и кухню-то впервые вижу, — ответила Линда. — А мама, я смотрю, уже похозяйничала: все по парам.

— Садись-ка пить чай, — сказала миссис Фэйрфилд, расстилая чистую салфетку на углу стола. — И ты, Берил, выпей с ней чашечку. Я поухаживаю за вами обеими, пока буду чистить картошку к ужину. Прямо не знаю, что стряслось со служанкой.

— Мама, я ее видела, когда спускалась. Она в ванной наверху — распласталась там по полу и стелет линолеум. Так по нему колотила, что я не удивлюсь, если рисунок проступит на потолке столовой. Я сказала не слишком усердствовать с этими кнопками, а то она там сама себя к полу приколотит. Возьми половину моего пряника, Берил. Ну как, нравится тебе дом теперь, когда мы въехали?

— Еще как нравится, и сад просто прекрасен, но я чувствую себя совсем на отшибе. Не представляю, чтобы кто-то приехал к нам в гости из города на этом страшном громыхающем автобусе, а здесь наверняка нет никого, кто бы к нам зашел. Для тебя, конечно, это не так уж важно, ведь тебе никогда не нравилось жить в городе.

— У нас же коляска есть, — сказала Линда. — Пэт сможет отвезти тебя в город, когда захочешь. В конце концов, до города каких-то шесть миль.

Это, разумеется, утешало, но в глубине души Берил таилось что-то невысказанное, чего она не выражала словами даже для себя.

— Что ж, во всяком случае, от этого еще никто не умирал, — сухо сказала она, поставив чашку, встала и потянулась. — Пойду шторы повешу. — И она умчалась, напевая:

Я вижу птиц большую стаю,

Что сплошь на деревах поют…

Но, добежав до столовой, она перестала петь и переменилась в лице: помрачнела и насупилась.

— Какая разница, где гнить — здесь или где-нибудь еще, — сказала она, раздраженно втыкая в красные саржевые шторы негнущиеся латунные булавки.

Оставшись на кухне вдвоем, Линда с матерью немного помолчали. Подперев щеку рукой, Линда смотрела на мать. «Какая она необыкновенно красивая, когда стоит спиной к увитому зеленью окну», — подумала Линда. Во всем мамином облике было что-то уютное, без чего Линда никогда не смогла бы обойтись. Она знала о матери все: о том, что она носит в кармане, как приятно пахнет ее кожа, какие нежные на ощупь у нее щеки, руки и плечи, как еще нежнее поднимается и опускается при дыхании ее грудь, как ее волнистые волосы серебрятся вокруг лба, светлеют на шее и хранят натуральный темный цвет в большом пучке под тюлевым чепцом. Ее изящные руки были украшены двумя кольцами — обручальным и еще одним: крупным старомодным кольцом с темно-красным камнем, которое принадлежало Линдиному отцу. Украшения, казалось, сливались с ее теплой белой кожей… Всегда такая свежая, сочная.

— Мама, от тебя пахнет холодной водой, — сказала она. Старая женщина носила только тонкое льняное белье и летом и зимой мылась в холодной воде — даже если приходилось поливать замерзший кран кипятком из чайника.

— Тебе чем-нибудь помочь, мама? — спросила Линда.

— Не надо, дорогая. Сходи лучше в сад. Я бы, конечно, хотела, чтобы ты присмотрела за дочерьми, но я же знаю, что ты не станешь.

— Очень даже присмотрю. Но, знаешь, Изабель уже взрослее нас всех.

— Чего не скажешь о Кезии, — сказала миссис Фэйрфилд.

— Представляешь, пару часов назад она