во Францию, хотят выглядеть как юные мальчишки и девчонки, а? Non, это не для вас, ma belle.

Этот ответ ошеломил меня: большинство ирландских парикмахеров согласились бы со мной на словах, но постригли по-своему. Единственное, чего они бы никогда не стали делать — открыто отговаривать клиента.

— Ну, что-то должно измениться кардинально, — сказала я, глотнув кофе. Пример Николь вдохновил меня не выражаться обтекаемо-вежливо, а сказать ровно то, что я думаю. — Хочу, чтобы у меня были такие волосы, с которыми мужчине захочется играть!

Я не удержалась от смеха, и Николь тоже расхохоталась. Однако возражать не стала и повела меня к раковине — мыть голову и менять всю мою личность с головы до кончиков пальцев.

***

Когда после обеда я вернулась в пекарню, мадам Моро едва удостоила взглядом мой новый образ. Мы с Николь остановились на многоступенчатом каре, кончавшемся чуть выше ключиц; пушистая челка, выбиваясь из-за ушей, щекотала мне ресницы. Я чувствовала себя совершенно новым человеком и, проходя на обратном пути мимо витрин, едва узнавала собственное отражение. Это была другая женщина: моложе, энергичнее и необъяснимо кокетливее. Мне казалось, что теперь я похожа на истинную француженку. Я даже заглянула в аптеку через дорогу и купила помаду цвета пожарной машины. Общение с Николь было как глоток свежего воздуха, и, к моей радости, она сама пригласила меня как-нибудь сходить в джаз-клуб — посмотреть на ее мужа Джонни, который был басистом в цыганском джаз-бэнде[57]. Удивительно, как быстро все переменилось и заиграло радостными красками. Я не могла вспомнить, когда в последний раз кто-нибудь приглашал меня куда-то в субботний вечер. Возможно, идея отправиться во Францию была не совсем безумной!

К прилавку подошел мсье Легран, и я, вооружившись новообретенной уверенностью в себе, поприветствовала его и попыталась угадать заказ.

— Une tarte au citron?[58]

— Justement, Mademoiselle Édith[59], — сказал он, положив шляпу на прилавок. — Я вижу, вы неплохо осваиваетесь? — он показал на мою новую прическу.

— Pas mal[60], — согласилась я, укладывая кусок пирога в коробочку. — Вот только бумажная волокита убивает.

Он вопросительно поднял брови.

— Carte de séjour, — пояснила я.

— Ах да, мы обожаем нашу склонность к бюрократии. Если вам вдруг понадобится помощь, обращайтесь, — он протянул мне визитную карточку.

— Merci, Monsieur Legrand, — сказала я, приняв ее, и сунула в карман фартука. — Обязательно позвоню, если понадобится вытащить меня из тюрьмы.

— Будем надеяться, до этого не дойдет, — улыбнулся он.

— Deux chocolats chauds et deux tranches de flan, Édeet, tout de suite[61], — сухо приказала мадам Моро, давая понять, что я слишком заболталась. Что ж, пришлось заправить за уши мою новую сексуальную челку и устремиться к званию лучшей serveuse[62] в Компьене.

Глава 8

Жизнь на Рю-де-Пари вошла в привычный ритм, и дни перестали ощущаться столь утомительно длинными. Всякий раз, совершая ошибку, я чувствовала, будто прохожу экстерном курс «для чайников», но на второй неделе мое самолюбие было уязвленным намного реже. К моему удивлению, выходные наступили довольно быстро, и мадам Моро сообщила, что на мой банковский счет переведена зарплата.

Отлично! Должно быть, мистер Ворчун из префектуры получил мое свидетельство о рождении! Я ожидала, что мне заявят, что все деньги были удержаны в счет жилья и выпечки, которую я подъедала, но мадам Моро удивила меня еще больше, присовокупив к зарплате мою долю чаевых.

— Pas mal, — вот и все, что она сказала. «Недурно».

Неприятно было сознавать, как много значит для меня ее одобрение. Однако знать об этом мадам Моро совсем не обязательно, поэтому я просто кивнула: «Je sais»[63] — и, кажется, заметила тень улыбки на ее лице, но, наверное, это была просто игра света, потому что верхние лампы хозяйка уже погасила, и разговор проходил в полутьме.

— À lundi[64], — попрощалась она.

Воскресенье уже маячило на горизонте: наконец-то я смогу побыть одна и не вскакивать с первыми петухами! Эта мысль заставила меня вспомнить о звуках, от которых я просыпалась каждую ночь с самого дня приезда. Набравшись смелости, я решила расспросить о них хозяйку.

— Мадам Моро, а что за звуки раздаются по ночам? Как будто что-то в доме скрипит или грохочет.

Ее лицо приняло привычное выражение легкого раздражения.

— Ce bâtiment est très vieux, Mademoiselle…[65] Все старые здания издают звуки, им ведь нужно дышать, non?

— Я так и подумала: старые стропила, балки и все такое! Ну или же вы каждую ночь выбираетесь на лестницу и отплясываете там риверданс[66]! — я сказала это очень быстро и с сильным дублинским акцентом, а она притворилась, что поняла, и одобрительно кивнула, прежде чем уйти к себе наверх.

— Вы как всегда очаровательны, мадам Моро, работать с вами — истинное удовольствие, — усмехнулась я, оставшись одна. Дома, где вежливость была сродни экстремальному виду спорта, меня бы расстроило такое обращение, но я постепенно привыкала, что здесь люди говорят тебе в лицо ровно то, что думают, не смущая себя условностями, — и сама начинала поступать так же.

Вернувшись к себе на чердак — я все больше проникалась любовью к своему маленькому жилищу, — я занялась приготовлениями к предстоящему вечеру. Включила старомодный радиоприемник, который стоял на полке высоко над плитой, и нашла станцию, где крутили американский джаз. Все как в старые добрые времена, когда я была с мамой: Элла Фицджеральд, Луи Армстронг и Голубоглазый Старина Фрэнк Синатра пели мне серенады, пока я принимала душ и влезала в никогда не подводившее меня маленькое черное платье. Конечно, хотелось бы иметь формы Николь — впрочем, если я продолжу налегать на выпечку, то очень скоро обзаведусь ими. Словно истинная француженка, я наслаждалась свежим багетом за ужином, а на завтрак брала себе круассан.

Преодолевая мощеные улицы на высоких каблуках, я пару раз чуть не убилась, потому что в дополнение ко всему от вечерней изморози камни стали скользкими. Я пробиралась по извилистым улочкам старого квартала, следуя указаниям Николь, и вскоре отыскала клуб. Снаружи он выглядел очень скромно: синие бархатные шторы