выведены схемы в Псалтири, вырезано крошечное отверстие. Странная вещица, что держит женщина в алом платье – та отвратительная энергия, что заперта внутри раздувшейся капсулы и скопирована в подарок к его дню рождения, – отсутствует. Ее забрали вместе с сестрой. Это как бы намекает, что все сделано ради тех искажений, что Бетси творит в чужих картинах.

Он делает музыку тише и выходит в коридор. Проходит вдоль картин Бетси, вдоль ее подделок, созданных с высочайшим мастерством. Каждая картина – сокровищница воспоминаний, песня, уносящая в прошлое, в давно минувшее лето: они вместе с Круппом сидели тогда с пивом в руках и смотрели на потрескивающее пламя походного костра. И все эти картины «искажены» Бетси, так же как и «Полуночники».

Вот как Бетси увидела «Влюбленных» Рене Магритта*, эту целующуюся пару, чьи лица закрыты. Ларк вспоминает, как Бетси рассказывала ему о юном Магритте: художнику было всего тринадцать лет, когда его мать утонула в реке и ее намокшее платье, задравшись, полностью скрыло ее лицо. Конечно, для Бетси это так и остается косвенным намеком, не превратившимся в буквальное пожелание смерти родителей. Вместо этого здесь будет резонанс.

Он с острой болью вспоминает, как во время «Магриттского периода» Бетси бушелями ела зеленые яблоки. В голове всплывают поездки во фруктовые сады близ Олбани. Сезон булочек с фруктовой начинкой, сидра и пирогов.

И вот теперь, на картине, на том месте, где у мужчины должен располагаться узел галстука, вырезано аккуратное отверстие. Ларк загоняет пальцы в дыру и вспоминает, каково же было это искажение: узел – без малейшего узелка, с эффектом плоской накладной петли. Тщательное переплетение тончайших нитей. Он помнит, как, пытаясь разобраться, как это сделано, наклонился поближе – и увидел, что галстук и белая рубашка распадаются на тонкие косички, образующие вышитое крестиком серое лоскутное одеяло. И эта красивейшая кропотливейшая работа полностью противоречила тому, как она смогла передать мягкие, маслянистые текстуры картины Магритта. Это искажение больше походило на манеру письма Дали, на ту странную фотореалистичность, которой нет никакого дела до Магритта.

Ларк проводит пальцем по краям выреза. Удалено, – размышляет он, – очень острым инструментом. Ни единого торчащего волокна. Все выглядит так, словно искажение выжжено медицинским лазером, подобно тому, что два года назад испарил у него на ноге бородавку. Ларк твердит себе, что сейчас, исследуя место похищения Бетси, он ищет улики, но прекрасно знает, что обманывает сам себя. Он здесь, внизу, смотрит и погружается в ее искусство, тонет в ее единственном призвании, как будто это поможет вызвать ее из воспоминаний, поворотить вспять весь этот день. А может, он просто хочет найти способ оказаться как можно ближе к ней, прежде чем сможет приступить к своей безумной задаче.

Он убирает руку от картины Магритта, переходит к следующей и проваливается в воздушное пространство, созданное Мэри Кэссет. «Молодая мать за шитьем»* – такая импозантная в домашней обстановке, вроде бы и амбициозная, но в то же время мягкая, как летний ленивый полдень. Однако в работе Кэссет (и, соответственно, Бетси) нет никакой вялости. На этой картине нет идиллии, свойственной для богатеев, которую часто изображали ее коллеги – импрессионисты-мужчины. Похожее на херувима дитя, опершееся о колени матери и пристально смотрящее на зрителя, нарисовано с целью показать, что героиня картины – молодая мать – способна одновременно выполнять множество задач: присматривать за дочерью и одновременно шить ей новое платье. Ларк знает, почему Бетси выбрала именно эту картину, столь точно, до мазка кисти, ее воспроизведя: этот гребаный ребенок смотрит прямо на тебя. Кажется, что это фотография. А если еще и знать, что Кэссет понадобились целые недели, чтобы запечатлеть этот миг, то спрашивается – когда же девочка взглянула на свою мать?

Мать и дочь на переднем плане. Позади них в дельфтской вазе стоит букет осенних цветов, темно-оранжевых, как карамельки. За вазой видно окно, разделенное рамой на три части – или на иконный триптих, – а за ним поле, окаймленное темными деревьями. И вот в верхнем левом углу, на месте самого темного участка поля, зияет аккуратное отверстие – там раньше было искажение. Ларк протягивает руку, ожидая, что сейчас почувствует то же, что ощутил в тот миг, когда увидел подарок ко дню рождения: затуманится зрение, к горлу подкатит желчь, – но нет, вместо этого всплывает воспоминание, каково же было это искажение Кэссет. А оно было совершенно не в стиле Бетси. Чтобы создать его, она не исказила что-то уже нарисованное, она добавила новое: казалось, что у самого дерева кто-то есть: кто-то размытый, жуткий, женственный. «Подружка Слендермена», – пошутил тогда Ларк. Ее можно было заметить только краем глаза. Когда ты смотрел на нее, возникало ощущение, что ты пытаешься поднести друг к другу два однополярных, отталкивающихся магнита. На глаза что-то давило. Но сейчас ничего этого нет. Подружку Слендермена украли.

– Господи Иисусе… Бетси, – говорит он. В голосе слышится отчаяние.

Он убирает пальцы с картины, гадая, не упустил ли здесь, внизу, какую-нибудь подсказку. В конце концов, это ведь место преступления. В голову закрадывается мысль о полиции. А если Гамли действительно следит за ним каждую секунду? Взгляд скользит по подсветке на потолке. Он представляет, как похитители вскрыли стены, чтобы установить крошечные камеры, и Гамли, ныне сидящий в подземном бункере, притаившемся у склона горы, потягивает превосходный виски, созданный на винокурнях его работодателей, и наблюдает за мониторами.

В кармане внезапно вибрирует телефон, и Ларк вздрагивает от испуга. Показав Ларку видео, Гамли словно бы заставил его покинуть реальный мир – и телефон сейчас единственная ниточка, ведущая к обыденной реальности.

Он смотрит на экран: Крупп. Наверняка звонит прямиком из «Золотого абажура», прямо со своего стула, сидя напротив старых развалюх, устроившихся неподалеку от бара. Звонит и изнывает от любопытства, куда же пропал Ларк – тот ведь уже несколько месяцев каждую субботу появляется в «Золотом абажуре».

Он смотрит на высветившееся на экране имя Круппа. Лучший друг звонит прямиком из мира, сорвавшегося со всех стапелей.

Ларк представляет, как Гамли переводит взгляд на экран поменьше, наблюдая за телефоном скульптора по удаленному доступу. Гамли терпеливо ждет, ответит ли тот на звонок. Откидывается на спинку кресла, кладет ноги на металлическую подпорку, наблюдает.

Ларк скидывает звонок, пусть сработает голосовая почта. Круппа лучше не впутывать в дело. По крайней мере, пока Ларк не раздобудет у Мародера горелку.

Он кладет телефон в карман и идет по коридору, изучая изувеченные картины, остро чувствуя пустоту на месте каждого вырезанного искажения.

Одинокие башни Джорджио де