Она чувствовала себя счастливой.

Зная, что ничего не закончено, что сила, способная подчинить себе как людей, так и нелюдей, не могла просто исчезнуть лишь потому, что Герда Уолш ее об этом относительно вежливо попросила, что это потонувшее в тумане и сладковатой жаре затишье являлось, с большой долей вероятности, лишь затишьем перед бурей…

Зная все это и чувствуя даже чуть больше, она была счастлива безоглядно и пьяно, и позволяла себе не думать о плохом.

Расследование, которое Роланд не желал и не мог себе позволить оставить, продолжалось вяло — у них не было ни одной зацепки, а изыскания, проводимые Гердой в его роскошной библиотеке, ничего не давали.

Вместо беспокойства на этот счет она каждый день и каждый вечер ощущала озорную полудетскую радость и предвкушение.

В облике Роланда с наступлением жары ничего не изменилось. Он все также удерживал на себе внимание своими манерами, своим поразительным — вековым? — спокойствием, своей манерой одеваться. Смотрящий не делал вообще ничего особенного, не таскал ее за собой очевидно, но Герда абсолютно точно знала, что все это — и высокие кожаные перчатки без пальцев, и распахнутые воротники легких рубашек, и глухие и сдержанные оттенки красного, шедшие ему необычайно, и тяжелая обувь, и узкие брюки — было для нее. Роланд помнил, что ей нравится смотреть, и красовался ненавязчиво, заставляя буквально изнывать в моменты, когда возможности прикоснуться не было.

Напитанные маслянисто-жирной, густой энергетикой этого безоглядного счастья пауки заметно увеличились в размерах, и, окончательно легализовавшись, переместились из прихожей в гостиную. Герда специально оставляла одну штору задернутой, чтобы в их распоряжении был просторный темный угол под потолком.

Почти одновременно с паучьим переездом в двери ее спальни появился замок. Врезая его, Роланд выглядел настолько потрясающе, что, стоя рядом, Герда не отказывала себе в удовольствии отпустить пару похабных шуточек о классических порнофильмах, рабочих и скромных целомудренных домохозяйках, в которые указанные рабочие бывали по сюжету приглашены. К утру после этого у нее болело все, что даже теоретически болеть просто не могло, а горло саднило так, что глубоко вошедшему в образ Роланду пришлось срочно варить нечто травяное, невкусное, но чудодейственное.

Они не жили вместе и она так и не смогла переступить через себя и снова остаться в его спальне, но, расслабившись и привыкнув со временем, Роланд сам стал оставаться у нее. Герда смирилась с тем, что в такие дни хода в спальню собственную, где отдыхал вампир, ей не было, но полотенце и вещи Роланда висели в ванной. Чувствуя себя окончательно спятившей кретинкой, время от времени она утыкалась в них лицом и ловила себя на том, что едва ли не мурлыкает от этого дурного всеобъемлющего счастья.

На Бельтайн Смотрящий взял ее на болота снова. На этот раз Герда хорошо понимала, куда едет, и уже не удивлялась, наблюдая за тем, как Роланд поздравляет Королеву Мэй.

К ее легкому сожалению в начале, но бурной радости впоследствии во второй раз они поехали вчетвером. Дэн у подследственных Смотрящего вызвал реакцию откровенно неоднозначную, но после небольшой дозы алкоголя все заметно смягчились, и праздник, даже проводимый в вынужденном заточении, стал праздником, а не неловкой попыткой сделать вид, что все хорошо. Украдкой наблюдавший за тем, как Селина флиртует с Энди, Роланд выглядел довольным, даже немного гордым, будто вывел в своеобразный свет собственных «птенцов», и Герда была за него счастлива вдвойне.

Все те пустоты в уме, душе и огромном доме, которые он старательно заполнял людьми и нелюдями, теперь оказались заполненными по-настоящему. Полностью довольные происходящим или нет, они все тянулись к Роланду и верили ему на слово, несмотря ни на что.

Потягивая густой пряный коктейль и греясь у костра, она с удовольствием подмечала, что Дэнни старался. То ли ночь и болота обостряли восприятие, то ли тот не считал нужным закрываться от нее, но, щурясь на свет, Герда чувствовала, как напряжение вчерашнего волка и инстинктивное желание занять оборону, помноженные на железный самоконтроль, постепенно переплавлялись в нечто новое. В мысль о том, что они не так уж плохи. Что Роланду зачем-то нужно, чтобы взаимоотношения с ними были приемлемыми. Дэн старался для него, и уверенность в том, что желание порадовать и привязанность Роланда взаимны, грела ее не хуже огня.

Убедившись, что никто ни с кем не ссорится, они сбежали после полуночи. Болото легко вибрировало, в зарослях плясали манящие теплые огни. Здешние обитатели тоже праздновали, и то ли по велению Королевы, то ли сами по себе были расположены делиться своим весельем.

В почти непроглядной темноте камера на телефоне снимала превосходно. Сделав на пробу пару фотографий, Роланд снимал ее для блога, изящно изворачиваясь в лодке в поисках лучшего ракурса, и, очень стараясь не сбиться с подходящего тона, Герда слышала из-под толщи стоячей темной воды переливчатый девичий смех.

Целоваться, сидя в этой же лодке, до припухших губ оказалось удобно.

Держать равновесие так, чтобы не опрокинуться — чудовищно трудно, почти невыполнимо.

Тот же смех, огни, отдаленное мелодичное пение, крики ночных птиц и легкий шелест листвы слились в единый, непохожий ни на что конкретное звук, когда Роланд вошел в нее осторожно и плавно. Слушая, как под днищем лодки гудит болото и подозрительно плещется вода, Герда ловила губами спертый воздух и старалась не делать резких движений, потому что Роланд был в ней полностью, и ощущения из острых постепенно становились просто неописуемыми.

Наплевать было, кто на них смотрит…

Никто и не смотрел. Никто ни на кого не смотрит в праздник.

С каждой новой неделей, проведенной в Новом Орлеане она, не переставая удивляться, все больше привыкала к будоражащему чувству собственной кипящей крови. К тому, что утолить это острое, как в первый раз, граничащее с маниакальной потребностью желание не представлялось возможным.

Роланд не скупился на то, чтобы открывать для нее новые и новые его грани.

С ним Герда впервые узнала, каково это — когда по-настоящему брали, присваивали себе, заставляли хотеть подчиняться и слушаться, выполняя любую команду с радостью. Сгорать от стыда и наслаждаться самой собой, отпуская всё наносное и выдуманное.

Словно зная наперед, чего ей захочется и что доставит наибольшее удовольствие, Роланд воплощал эти желания едва ли не загодя, походя заставлял считать звезды и чувствовать себя так, будто ей не было и не могло быть равных.

Герда просила его о чем-то лишь в те моменты, когда точно знала, что он хочет,