схватился за голову. — Тасенька, ну не понимаю я ничего в женских делах!

— Александр Аполлонович, я тоже в этом понимаю мало. Я ведь даже не замужем, а в книгах о многом умалчивается, так что чтением не восполнить пробелов.

Ржевский перестал ходить взад-вперёд и держаться за голову, но не успокоился:

— Вы понимаете мало, а я вообще ни х… — На звуке «х» поручик вдруг опомнился и закончил неожиданно прилично: — … нихт ферштейн. Так, что ли, по-немецки «не понимаю»? — Он молитвенно сложил руки: — Тасенька, поедемте! Мне без вас никак. Даже если вы мне на бумаге всю диспозицию нарисуете, я и тогда не буду уверен, что разберусь. Поедемте.

Собеседница в волнении закусила губу и, наконец, согласилась:

— Хорошо. Ведь если из-за моей нерешительности случится беда, то я…

— Вот и прекрасно. — Ржевский облегчённо выдохнул.

— Но я могу поехать только с бабушкой, — сказала Тасенька. — Одной мне никак нельзя. А если не удастся её уговорить…

— Это предоставьте уладить мне, — сказал Ржевский и предложил Тасеньке локоть, чтобы вести её обратно в беседку.

* * *

Возвращаясь в беседку, Ржевский увидел ту же картину, которую наблюдал, когда уходил. Все Бобричи, сидя за столом и забыв о чае, весьма пристально смотрели на гостя. И для этого были причины. Петя Бобрич боялся потерять Тасеньку. Алексей Михайлович, желая счастья сыну, не хотел упускать такую невестку, да и за дочерей беспокоился, ведь если бы Ржевский сошёлся с Тасенькой, то не смог бы стать женихом ни для Машеньки, ни для Настеньки. Жена Алексея Михайловича тоже беспокоилась обо всех трёх своих детях. Сёстры Бобрич беспокоились за себя и за брата.

И всё же никто из обеспокоенного семейства не спросил, о чём шла речь на аллее. Об этом спросила Белобровкина, которая задумчиво покусывала размоченную баранку, но встрепенулась, как только внучка с поручиком подошли достаточно близко.

— Ну что? О чём болтали? — Старушка кинула баранку на блюдце.

Тасенька собиралась ответить, но Ржевский опередил её и произнёс очень громко, чтобы глухая Белобровкина расслышала с первого раза:

— Я предложил Таисии Ивановне со мной уехать.

Да, полчаса назад Ржевский говорил, что свататься не будет, но одно другому не противоречило: похищение невесты не предполагает сватовства.

— Ишь ты! — Белобровкина всплеснула руками. — Увозом жениться хочешь?

— Родители Таисии Ивановны мне благословение не дадут, — всё так же громко ответил поручик.

— И то верно, — согласилась Белобровкина, но тут же задумалась: — Всё ж не знаю, отпускать тебя с внучкой или нет. А вдруг ты увезёшь, а не женишься?

— А вы езжайте с нами. — Ржевский лучезарно улыбнулся. — Правда, у меня коляска маловата. Там помещаются только двое пассажиров.

— Не беда. — Старушка улыбнулась в ответ. — Внученька, вели закладывать нашу коляску. Она большая, все поместимся.

Меж тем старший Бобрич первый из всего семейства опомнился и обратился к Тасеньке, которая как раз уселась за стол на прежнее место:

— Таисия Ивановна, вы в самом деле собираетесь бежать?

— Что вы, Алексей Михайлович! — ответила она, но говорила не настолько громко, чтобы бабушка услышала. — Александр Аполлонович шутит. Мы всего лишь едем с ним на прогулку. К обеду вернёмся.

— Но зачем вся эта комедия? — не понял старший Бобрич.

— Я очень хочу поехать, — сказала Тасенька, — но боюсь, что бабушка не захочет, а одной мне нельзя. Вот Александр Аполлонович и придумал шутку.

— А! — Бобрич тихо хохотнул и глянул на Ржевского, который за стол не садился и как раз с почтением целовал руку Белобровкиной.

— А знаешь, — говорила поручику старушка, — ведь в своё время за мной ухаживал сам Казанова. Но ты — не хуже.

Хозяин дома снова хохотнул и зашептал Тасеньке:

— Если так, то мешать не буду. Александр Аполлонович — человек порядочный. Пускай он вас увозит, но к обеду привезёт. Заодно пусть и сам на обед останется. А в качестве залога оставим у себя имущество Александра Аполлоновича — коляску. Всё равно он вас увозит в вашем экипаже.

— Отец, позвольте не согласиться! — вмешался Петя. — Я полагаю, что мы не можем отпустить нашу гостью вот так. Это скандал!

В отличие от отца Петя говорил громко, поэтому Белобровкина услышала его и с ходу припечатала:

— А тебя не спрашивают. Если сам свататься хотел, то раньше надо было!

И всё же младший Бобрич не сдавался:

— Отец, позвольте мне ехать с ними. Дайте экипаж.

Жена Бобрича эту идею поддержала и обратилась к Тасеньке:

— В самом деле. Пусть Петя с вами прокатится.

Тасенька ещё не успела ничего ответить, а Петя совсем распалился:

— Я намерен сопровождать Таисию Ивановну в любом случае. С кучером рядом сяду, если иного выхода не будет.

Меж тем Белобровкину больше занимали бытовые хлопоты:

— А едем прямо сейчас или, может, повременим, чтобы вещи собрать?

— Ну кто же увозит барышню с вещами! — воскликнул Ржевский. — Вещи после, если надо будет.

— И то верно, — согласилась Белобровкина и обратилась к Тасеньке: — Внученька, что там с экипажем? Ты распорядилась?

…Через полчаса из ворот усадьбы Бобричей выехали два экипажа.

Первый — большая коляска с опущенным верхом, запряжённая парой рыжих коней. В ней сидели рядом две особы, закрываясь от солнца кружевными зонтиками, а напротив них, вальяжно закинув ногу на ногу, сидел гусар и указывал кучеру, куда править.

Следом двигалась двухколёсная колясочка — таратайка, — запряжённая одной вороной лошадью. Кучера у этой таратайки не было. Лошадью управлял единственный пассажир, одетый в крестьянский костюм.

Выехав на широкую дорогу, тянувшуюся меж полями, большая коляска прибавила ходу, поднимая за собой облако пыли, а в самый хвост этого облака вынужденно пристроился второй экипаж.

Запряжённая в таратайку вороная, привычная ко всему, бежала вперёд с совершенно флегматичным выражением морды. А вот пассажир к пыли не привык, но и отступать не собирался, поэтому досада, поначалу отразившаяся на его лице, вскоре сменилась стоическим терпением.

* * *

В имение Ржевского добирались примерно час, но за час поручик так и не успел обсудить с Тасенькой план действий.

Причиной этому стала Белобровкина, которая всю первую половину пути спрашивала:

— Александр, а когда ж твои земли начнутся? Скоро?

Всю вторую половину пути старушка интересовалась:

— А вот это