На ноутбук приходили данные с каждого из приборов, стоявших на большом столе между дуэлянтами, а также видео с двух маленьких камер. Они следили за руками дуэлянтов.

— Да, господин Воронов. В исходе уже нет никаких сомнений. Остались простые формальности. Так не пора ли нам закончить это представление?

— О нет, Никита, сперва я хочу насладиться зрелищем. Ведь это самое главное в дуэли — поведение победителя и проигравшего, — качнул бокалом Воронов. — Кстати, в какой-то момент мне показалось, что Исаев нас увидел.

— Невозможно, — уверенно заявил начальник отдела ИР. — Это стекло прошло через руки московских артефакторов. Оно скрывает тех, кто внутри. К тому же не стоит забывать об элементарных законах физики. Здесь темно, а свет снаружи. Исаев смотрел на свое отражение, и только.

— Ты прав, Никита, ты прав… — задумчиво ответил Воронов, глядя, как на экранах ноутбука анализаторы рисуют цветные графики и выводят столбцы цифр.

Помолчав, глава филиала произнес:

— Надо признать, твой Коршунов хорош. Так использовать цианистый калий — это надо догадаться.

— Вы льстите не ему, а мне, ваша светлость. Это была моя идея.

— Значит, в таком случае, я не ошибся насчет него. Хорош, последователен, внимателен к деталям, аккуратен, умен… — Воронов сделал глоток. — Амбициозен, я полагаю?

— Вне всяких сомнений, — вкрадчиво согласился собеседник графа.

— Но не имеет ни малейшей капли фантазии. А в нашем деле без творчества никуда. Алхимия — это искусство.

— Алхимия? — удивился Татищев.

Само это слово считалось в «Воронов Фармацевтика» запретным.

— Ты понял, о чем я… — отмахнулся Воронов. — Исаев же другое дело. Он действует инстинктивно, интуитивно понимает, как работают приборы, и делает свое дело. Эта молекула в пептидном синтезаторе… Я не видел ничего подобного. Это акт чистого творчества.

— Вы преувеличиваете, господин граф.

— Отнюдь. Ты знаешь, как мой отец получил формулу синтопиозина? Он годами пытался разработать ее, а однажды ночью она взяла и явилась ему во сне. Вот так просто… — Глава филиала щелкнул пальцами. — И наша компания начала захватывать мир. Все благодаря формуле, которая просто приснилась моему отцу.

— Думаете, Исаев тоже видит такие сны?

Воронов подался вперед и вгляделся в экран.

— Не поверил бы, если бы не видел своими глазами… — пробормотал он и откинулся в кресле назад, игнорируя вопрос Татищева. — И все это несмотря на твою помощь, Никита.

— Ваша светлость? — Татищев инстинктивно попытался увеличить между ними дистанцию, отклонившись. Это не укрылось от наблюдательного Воронова. — Я не понимаю, о чем вы.

— Не включай «дурочку», Никита, — насмешливо вымолвил он. Постучал по золотому пенсне ногтем. — Вручил артефакт одному из дружков своего протеже и думал, что я не замечу?

— Я… прошу прощения, граф. Я сделал это, чтобы узнать рецепт той кислоты Исаева. Под влиянием момента.

— Ну и прекрасно… Теперь мы знаем намного больше… О! Кажется, твой протеже окончательно сошел с ума.

Граф снова наклонился вперед и с улыбкой закрыл экран ноутбука. Качнул жидкость в бокале и сделал глоток, расслабленно откинувшись в кресле. Снаружи события набирали обороты.

* * *

Яд.

Ценность яда вовсе не в его способности убивать. Он решает проблемы. И делает это тихо и незаметно. Убрать неугодного политика, избавиться от конкурента, освободить себе место в очереди на престол, предотвратить войну из-за решений безумного короля или покарать преступника. Причин для применения яда множество.

Хороший яд не причиняет боли, действует быстро или медленно, скрытно и не оставляет следов, растворяясь в организме жертвы. Остается лишь тонкий запах миндаля или цветочный аромат.

Как говорил мой наставник, яд — орудие тишины. До сих пор не до конца понимаю, что это значит.

То, что Коршунов влил в глотку маленькой белой крысе, ядом не было. Чем угодно, но только не ядом.

Крохотное животное, прижатое рукой Коршунова к столу, закашлялось, выплевывая фиолетовые капельки яда.

— Чуть не захлебнулась… — ахнул кто-то.

Первые секунды ничего не происходило. Я помог Марине встать на ноги и уже подумал, что пронесло — Коршунов даже яд нормальный сделать не смог. А потом крыса закричала.

Нет, это был не писк. Это был именно крик. Никогда не думал, что крохотный крысеныш может так кричать. Истошно, надрывно, во всю мощь маленьких легких. Тонкий визг разлетался по лаборатории, резал уши и кинжалом вонзался в сердце. Крысеныш сучил розовыми лапками, лупил хвостом по столу, пытался укусить Коршунова.

Коршунова просто стоял, прижимая маленькое трепещущее тело, и глупо ухмылялся.

— Вот это я понимаю, яд! — выкрикнул он, не отрывая взгляда от мучений крысы.

Да, я понимал, что первыми, на ком испытывали новые лекарства или вакцины, были белые мыши или крысы. Белые, чтобы можно было увидеть любое изменение на коже. Специальные породы альбиносов выводились и в моем мире. Их всех ждала участь первых подопытных, а потом — смерть. Рано или поздно.

Но не такая.

От этого крика, от взгляда маленьких красных глаз, в которых отражалась бездна боли и которые, по какой-то неизвестной мне причине, уставились на меня, в душе все переворачивалось.

— Твою мать, кто-нибудь остановите это! — взмолился еще один голос.

Как любой алхимик, я любил жизнь. Любил и смерть, как закономерный итог, точку или эпилог. Но не мог смотреть, как одно живое существо заставляет страдать другое ради собственного удовольствия.

Я уже был взбешен к концу дуэли, но сдерживался. Барьер от чувств, что я поставил, чтобы сосредоточиться на дуэли, смело, будто карточный домик, волной ярости вперемешку с жалостью.

— Тупой ты сукин сын! — заорал я во всю глотку, в один шаг подскочив к Коршунову.

Он оглянулся, и я изо всех сил зарядил ему в челюсть. Под костяшками ощутимо хрустнуло, а в глазах Коршунова на миг мелькнуло удивление. От удара он отлетел в сторону, и крыса освободилась от его хватки. Ее тело гнули мучительные судороги. Помочь ей я мог лишь одним способом.

Прижал своей рукой орущего крысеныша к столу. Маленькие коготки тут же процарапали ладонь до крови. Но боли я не чувствовал. Ощущал только очень маленькое и очень сильное тело под своей ладонью. Крыса уже не кричала, а едва слышно хрипела. Под ее шерсткой пухли черные вены.

Другой рукой вытащил свой яд из анализирующего прибора, и набрал несколько голубоватых капель в трубку с грушей на конце. Зажал голову крысы между указательным и большим пальцами и выдавил одну каплю. Хрип оборвался — крысе пришлось сделать глоток — и не возобновился. Она закрыла рот, хвост перестал хлестать по всему вокруг, лапки тоже расслабились, и тогда я ослабил хватку.

Черные