class="v">фразы,

которые

она не помнила. Ведь

разговор –

это не улика, это

способ думать,

и у нее не было иного способа.

«Укоры твои…»

Укоры твои

один за другим помню, жалобы твои

забыть не могу,

твои угрозы,

шагами гулкими в коридоре пустом

мне до сих пор

снятся,

что уж тут говорить о твоих всхлипах,

которые я своровала,

пока ты спал,

и, главное, твой лепет среди ромашек

и луговых лилий,

гугнеж, голубкам

простительный, но никак не мужчинам,

ночей моих награда

бессонных,

шепот губ твоих, смысл обретающий

лишь в моих губах,

и крики

дурацкие твои, кошмар ночной нашего

соседа. Выкинуть

на помойку

все это сложно, хотя чего мне бояться?

Взять и выкинуть –

туда, куда отправил ты

мои смешки, мое сопенье, мою оторопь,

мои взгляды вдаль, мои мурашки.

«Она наперед…»

Она наперед

знала, как сложится разговор, могла

подыграть на автомате,

словно

оркестрант по нотам – сперва шли

высокие тона, потом

разумность нарочитая,

чтобы сбить темп, и следом сразу

пара

неразборчивостей.

Она знала – наглость сменит застенчивость

с легкостью

таблички

с номером игрока, вышедшего на замену,

а после

наглости

брови и нос изобразят доверие в двадцатой

степени. Очень уж он был

предсказуем.

Но все равно, она не могла себе отказать

прослушать

до самого конца.

Потный вечно, занудливый, иногда пошлый,

но разговаривать умел – этого не отнять.

Письмо Т.

Презреньем

рискуя, но в надежде

на снисходительность

к моему стыду,

пишу вам о том, что

сожалею о вашем

приезде,

однако вынуждена

констатировать,

что полюбила

вас задолго до того,

и теперь,

перекладывая

всю ответственность за

любое решение

на вас,

напоминаю вам о вашей

чести. С любовью, Т.

«Сказал – уходи…»

Сказал – уходи,

и я ушла. Сказал – напрасно, и

я расстроилась.

Из моих

хороших самых и замечательных

ты – лучший, и я

податливее

всего с тобой, и ты сказал – будь

послушной, и я

слушалась, а

ты сказал – уходи, и я

ушла. А потом ты сказал –

напрасно, и теперь

я жутко расстраиваюсь. Очень

надеюсь, этого ты и хотел.

«Редактор…»

Редактор

сказала мне: можно хотя бы раз не

про Нее? Я

ответил:

конечно, можно, но тогда тебе

волей-неволей придется

занять Ее

место. Хорошо, согласилась редактор,

но постарайся особо

ничего не

рассказывать. Волноваться не о чем,

успокоил я,

практически

все стихотворение уже готово, а про

тебя – ни строчки.

Молодец, можешь ведь,

если захочешь, похвалила

она меня. Первая похвала, мать Ее, за год.

Часть V

Прекращение жары

«Знаком…»

Знаком

со стюардессой, знаком

с поварихой,

с крохотной

пианисткой, с удивительно

доброй шлюхой,

со вдовой

наркодилера и еще с

с одной, во всех смыслах

замечательной,

редакторшей. Это вовсе не

означает, что

других знакомых

нет. Но стихи имеет смысл

отправлять лишь этим.

«Спасательная шлюпка…»

Спасательная шлюпка

отходит от корабля.

В ней

одни женщины. Все, кому

удалось спастись,

кого не смог

обмануть капитан.

На их лицах

соленые брызги,

кого-то укачало.

Но шлюпка цела, и гребцы

стараются что есть

мочи. Их ждет берег.

Всех ждет берег.

Корабль почти целиком

под водой.

Паруса хлопают

крыльями о волны.

Капитан пытается

запомнить лица спасенных,

тех, кого он не обманул.

Океан,

по старой дружбе

даст ему еще минуту взаймы.

Уйдешь

Дереку Уолкотту

Только вот

уйдет эта зима, куда зимы уходят

карибские, и уйдет

та женщина,

куда обычно уходят те женщины, и

даже свежий

стишок и

пронзительное счастье, и шорох

ящериц, и зажигалка,

отказывавшаяся

находиться, – тоже уйдут, куда положено

им уходить, и

думаешь с тревогой,

что ты-то останешься, останешься,

но – не грусти, и ты

уйдешь, куда уходят

испытавшие все, что требовалось

им испытать. Пусть и уйдешь последним.

«Ошибка за…»

Ошибка за

проколом, опоздание за недоразумением,

слабость за

глупостью, и

стакан за стаканом за стаканом за стаканом,

я жутко расстроился,

дочитав его

биографию. Каникулы в Нью-Йорке в апреле