Баласанян? Да потому, что первый секретарь Шостакович уже всё для себя решил, в том числе и то, кто будет его наследником на композиторском хозяйстве. Уже 17 июня, когда ШДД отходил от обширного инфаркта, на секретариате СК РСФСР балом правили Баласанян и руководитель московской организации Мурадели. В протоколе нет ни одного слова о тяжело заболевшем ШДД, нет намека на сострадание, ни слов привета, ни пожеланий скорейшего ему выздоровления. Ведь с инфарктом свалился не просто начальник, а выдающийся, крупнейший, талантливейший композитор, учитель поколений, моральный и творческий ориентир. Типичное советское отношение к выходящим в обойму и намеченным на номенклатурную свалку живым политикам. Не дождемся мы этих слов солидарности на заседаниях Секретариата 5 июля, 10 и 26 сентября, а также 24 октября, 11 ноября и 3 декабря, которые ШДД пропустит по уважительным причинам. Шостакович просто на глазах выходил в тираж. А где это зафиксировано? Нигде. Из протоколов Секретариата что-либо узнать и об этом невозможно. Номенклатура жестоко относилась к слабым и больным чиновникам. При этом не оставляла материальных следов. 7 декабря, не получив письменного ответа на свое прошение об отставке (Демичев также не оставил на нем никакой загогулины), ШДД все же появляется в зале заседаний Секретариата СК. Это не означает, что не сработали пресловутое телефонное право, не фиксируемый никакими документами процесс устного принятия решений. В брежневском Советском Союза телефонная трубка, особенно защищенной правительственной связи «ВЧ», стала занимать главенствующее положение при оперативном руководстве всеми областями народного хозяйства, в том числе музыкальным. Возникло понятие «телефонного права».

Коллеги слушают рутинные отчеты о выездных заседаниях Секретариата в столицах Советской Чувашии (Чебоксарах) и Карело-Финской АССР (Петрозаводске). ШДД считает, что для принятия постановления надо вызвать в Москву представителей этих автономий (бюрократически правильное предложение). Но не для этого он спустился из своей квартиры на седьмом этаже и пришел на собрание в угловой подъезд сталинского дома-кооператива «Педагог Московской консерватории» на улице Неждановой. Появился он с выстраданной и обдуманной просьбой, о которой по законам партийной дисциплины уже поставил в известность Секретариат ЦК, но не секретарей союза. Не дождавшись ответа от руководящих товарищей на Старой площади, он обратился к коллегам:

«5. СЛУШАЛИ: Заявление Д.Д. Шостаковича с просьбой освободить его от обязанностей Первого секретаря Союза композиторов РСФСР.

Выступали тт. Баласанян С.А., Власов В.А., Мартынов И.И., Фере В.Г., Эшпай А.Я.

ПОСТАНОВИЛИ:

1. Предоставить отпуск Первому секретарю Союза композиторов РСФСР тов. Шостаковичу Дмитрию Дмитриевичу без сохранения содержания с 16 декабря с.г. сроком на три месяца.

2. Исполнение обязанностей Первого секретаря Союза композиторов РСФСР возложить на Секретаря Союза композиторов РСФСР тов. Баласаняна Сергея Артемьевича.

Председатель подпись Д. Шостакович

Секретарь подпись Т. Макарова»[302].

Отпуск «без сохранения содержания» был мягкой формой синонима временного ухода в отставку (например, по «состоянию здоровья»). В условиях нараставшего кризиса в отношениях с молодыми композиторами (от джазовых «ансамбликов» атака быстро перешла на модернистов, какофонистов и сериалистов) и подготовки к празднованию пятидесятилетия революции ШДД все-таки принял окончательное решение уйти на покой. Действительно, на посту первого секретаря он получил от режима всё, что было можно получить. Для всемирной экспансии своего творчества советский режим ему не был нужен. К примеру, Мстислав Ростропович с Галиной Вишневской и Бенджамин Бриттен помогут ему в этом проекте намного эффективнее любого Агитпропа ЦК и Отдела внешних культурных связей МИД СССР.

Неудовольствие Кремля и Старой площади самоволкой первого секретаря все-таки проявилось. Не напрямую, а косвенно. Мэтру дали понять. Речь шла о сыне – молодом дирижере Максиме Дмитриевиче. Проект «Максим» все более занимал композитора и был его уязвимым пунктом. Так, сохранение привилегий и усиленно-внимательного отношения к отцу на сына не распространилось. 5 декабря 1966 г. третий секретарь Представительства СССР при ООН (Нью-Йорк) В. Иванов сообщил председателю Комитета по культурным связям С.К. Романовскому: «1. На приеме в честь спонсоров Международного музыкального конкурса имени Димитрия Митропулоса организаторы конкурса выразили пожелание видеть среди участников конкурса 1968 года младшего Шостаковича, полагая, что он имеет все основания получить одну из первых премий. Считаю целесообразным просить Вас о рассмотрении этого вопроса […]». В Москве вопрос рассмотрели. С учетом том, что старший Шостакович уходил в тень и не смог оказать административного влияния на благоприятное решение вопроса. 23 декабря заведующая Отделом стран Америки комитета Б. Крылова, посовещавшись с «кем надо», посылает В. Иванову в Нью-Йорк прохладный ответ. Минкульт сообщил, что получает подобные приглашения от этого конкурса ежегодно. Они не принимаются в Москве как в силу характера организаций, которые спонсируют конкурс, так и потому, что сочтено нецелесообразным расширять участие. «МК навряд ли может положительно рассмотреть пожелание об участии в конкурсе дирижеров 1968 года М. Шостаковича»[303]. Максим получит звание заслуженного деятеля искусств только в 1978 г., через три года после смерти отца.

В Союзе композиторов РСФСР с фактическим уходом ШДД началась перестройка. Союз отныне оказался в руках крепкого руководителя. С Баласаняном шутки были плохи. Он немедленно начал наводить порядок в работе аппарате, который при Шостаковиче стал неуправляемой обителью, погрязшей в скандалах и склоках. Что бы ни говорили льстецы и апологеты, Дмитрий Дмитриевич был руководителем никудышным. Но это были внутренние дела. ЦК же волновало другое. Главное, чтобы отставка ШДД в год пятидесятилетия революции не стала достоянием гласности и иностранных журналистов, особенно аккредитованных в Москве корреспондентов буржуазных газет. Они бы нашли нужные объяснения и краски, чтобы представить прошение об отставке как акт политического мужества, гражданского подвига, гневного протеста мэтра. Протеста против администрирования и ползучего сталинизма, криком в защиту свободы творчества и прочая, и прочая. Буржуазные писаки и подрывные центры противника, косвенно контролируемые ЦРУ, ЮСИА, а также радиоголоса на русском языке, напрямую финансируемые правительствами США и стран НАТО, без труда разглядели бы в отставке продуманный шаг, направленный на срыв празднования юбилея революции. Аппарат ЦК боялся огорчить своих начальников-секретарей ЦК, а тем более членов Политбюро одной перспективой подобной идеологической диверсии. Этим объясняется келейная и кулуарная тишина, которая глухой пеленой окутала прошение об отставке Шостаковича, написанное из «больницы» 20 октября 1966 г. Заметим, что «Геохронограф» о больнице в эти временные сроки ничего не говорит. Эти бесчисленные казусы политбиографии композитора. Кому верить? Его прижизненным собственноручным свидетельствам? Архивным документам? Или посмертным официальным данным, опубликованным «Архивом Д.Д. Шостаковича»? Разумеется, о подобных треволнениях ШДД ничего не сообщал Гликману. Он умел строго соблюдать партийную и государственную тайну.

Прошение композитора положили в ЦК в глубочайший аппаратный ящик. Только через восемь месяцев после просьбы об увольнении, 27 июля 1967 г., зам. зав. Отделом культуры