С. 144.

597

Тютчев Ф. И. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. М.: Правда, 1980. С. 176.

598

По расчетам Д. Муна, переобложение крестьян после реформы 1861 года в результате включения в выкупные платежи фактора личной свободы, не связанного с качеством земли, составляло 90% в нечерноземных губерниях России и 20% в черноземных. См.: Moon D. The Russian Peasantry, 1600–1930: The World the Peasant Made. London; New York: Longman, 1999. P. 111–112. И. Ковальченко и Л. Милов показывают, что к 1879 году цены на землю выросли до уровня более высокого, чем тот, на котором основывались выкупные платежи. Однако это один из примеров того, что восприятие происходившего обществом, в том числе крестьянством, нередко оказывается намного важнее, чем реальное развитие событий. См.: Ковальченко И. Д., Милов Л. В. Всероссийский аграрный рынок XVIII – начала XIX в. М.: Наука, 1974. С. 257–258.

599

Реальные возможности общины удерживать своих членов от миграции в город были ниже тех, которые определялись формально действующим законодательством. См.: Gatrell P. The Tsarist Economy, 1850–1917. New York: St. Martin’s Press, 1986; Kahan A. The Plow, the Hammer, and the Knout.

600

Timasheff N. The Great Retreat: The Growth and Decline of Communism in Russia. New York: Dutton & Co, 1946. P. 29.

601

Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX – начало ХХ в.): Новые подсчеты и оценки / Пер. с англ. И. Кузнецова, А. и Н. Тихоновых. М.: РОССПЭН, 2003.

602

Беккер С. Миф о русском дворянстве: Дворянство и привилегии последнего периода императорской России / Пер. с англ. Б. Пинскера. М.: НЛО, 2004.

603

Volin L. A Century of Russian Agriculture: From Alexander II to Khrushchev. Cambridge: Harvard University Press, 1970. P. 58. Автор одного из интересных исследований, посвященных ревизии укоренившихся представлений о кризисе дворянского хозяйства в конце XIX – начале XX века, С. Беккер, пишет: «Не только русские писатели-драматурги описывали трансформацию дворянства в период упадка, происходящего от неадекватности дворян к новым условиям, экономисты, политические обозреватели и публицисты того времени, независимо от своих одобрительных или отрицательных оценок того процесса, описывали его совершенно так же» (Беккер С. Миф о русском дворянстве. C. 13).

604

О сходстве структурных изменений в России в 1870–1913 годах, предшествующих началу Первой мировой войны, с тенденциями, характерными для индустриально развитых стран с отставанием на несколько десятилетий, см.: Gregory P. R. Russian National Income, 1885–1913. Cambridge: Cambridge University Press, 1982. P. 193.

605

О начале нового типа экономического роста см.: Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective. A Book of Essays. Cambridge: The Belknap Press of Harvard University Press, 1962.

606

В экономической политике России с середины-конца XIX века видны следы борьбы либерально-идеологической волны, характерной для первой половины века, и постепенного усиления протекционистских тенденций. Средний тариф сокращается с 17,6% в 1857–1868 годах до 12,8% в 1869–1876‑м. Но затем происходит перелом. К 1891–1900 годам средний тариф возрастает до 33%. См.: Сборник сведений по истории и статистике внешней торговли России / Ред. В. И. Покровский. Т. 1. СПб.: Департамент таможенных сборов, 1902. С. XXXIII; Хромов П. А. Экономическое развитие России в XIX–XX веках. 1800–1917. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1950. С. 427.

607

Внутреннее обозрение (1 мая 1879 года) // Вестник Европы. 1879. Т. III. Кн. 5. С. 320–321.

608

Хромов П. А. Экономическое развитие России в XIX–XX веках. С. 163, 179. О темпах экономического роста России между началом 1880 и 1914 годами см. также: Goldsmith R. The Economic Growth of Tsarist Russia, 1860–1913 // Economic Development and Cultural Change. 1961. Vol. 9 (3). P. 443; Gregory P. R. Russian National Income. С. 23–24.

609

Опыт исчисления народного дохода 50 губерний Европейской России в 1900–1913 гг. / Ред. С. Н. Прокопович. М.: [б. и.], 1918. C. 67–68.

610

«С 1887 по 1914 год городское население России увеличилось почти на 10 миллионов человек – в основном это было пришлое крестьянство. Начался исход миллионного крестьянского российского населения в города. Следствием этого было не только изменение соотношения городского и сельского населения, но и, прежде всего, превращение на десятилетия жителей городов в носителей деревенских культурных традиций…» (Россия в начале XX века / Ред. А. Н. Яковлев. М.: Новый хронограф, 2002. С. 22).

В России, как и в других странах, проходящих ранний этап индустриализации, уровень преступности после освобождения крестьян и начала современного экономического роста возрастает. Среднегодовое число совершенных преступлений в 1911–1913 годах примерно в три раза превышает уровень 1851–1860 годов. См.: Миронов Б. Н. Социальная история России периода империи. Т. 2. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 84.

611

Как справедливо писал А. Гершенкрон: «Индустриализация, издержки которой в первую очередь ложились на крестьянство, сама по себе была угрозой политической стабильности и в связи с этим продолжению политики индустриализации» (Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 1962. P. 130).

612

«Но в условиях традиционного доминирования социалистической идеи в умах радикальной оппозиции борьба за „европеизацию“ России была воспринята ею главным образом как марксистское учение. В немалой степени этому способствовали успехи международного социал-демократического движения, в котором русские радикалы видели доказательство правоты марксизма. Социал-демократизм привлекал не только надеждой на победу идеалов социальной справедливости в будущем, но и его реальными достижениями в борьбе с социальным эгоизмом буржуазного общества за гражданское равенство в Западной Европе (трудовое законодательство, профсоюзы, социальные и политические права для широких трудящихся масс). Социал-демократическое движение стало существенным фактором в дальнейшей демократизации западноевропейского общества, и это не могло пройти мимо внимания нового поколения российской радикальной интеллигенции» (Волобуев О. В. Первая российская революция и социалистические партии // Драма российской истории: большевики и революция / Ред. А. Н. Яковлев. М.: Новый хронограф, 2002. С. 33–34).

613

Gregory P. R. Russian National Income. С. 148–149; Струмилин Г. С. Очерки экономической истории России и СССР. М.: Наука, 1966. С. 91–94.

614

Мау В. Посткоммунистическая Россия в постиндустриальном мире: проблемы догоняющего развития // Вопросы экономики. 2002. № 7. С. 4–25.

615

В. И. Ленин накануне февральских событий 1917 года говорил: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции» (Ленин В. И. Доклад о революции 1905 года // Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 30. М.: Изд-во политической литературы, 1973. С. 328).

616

В этой работе пытаюсь уйти от того, что связано с собственной политической деятельностью. Но в данном случае, как активный участник событий 1991–1993 годов в России, убежден в справедливости сказанного выше. – Е.Г.

617

Тем, кто не переживал подобного развития событий, трудно понять, что катастрофическое крушение даже весьма малосимпатичного режима приводит не к всеобщему счастью, а к исчезновению с улиц стражей порядка и массовым грабежам. См. «Вестник Европы» за январь–апрель 1917 года.

618

«Практическая мудрость народа состоит именно в том, чтобы не искать политической власти, чтобы как можно меньше мешаться в общегосударственные дела. Чем ограниченнее круг людей, мешающихся в политику, тем эта политика тверже, толковее, тем самые люди даже всегда приятнее, умнее» (Леонтьев К. Восток, Россия и славянство: