не говорили об этом. Ни слова — о жгучей боли, клеймящей всё моё существо. Кто-то пытался поднять меня, но я не могла думать, не могла слышать слова, которые звучали вокруг. Было только горячее, всепоглощающее страдание.

А потом всё исчезло. И на его месте возникло что-то холодное — нечто, разливающееся по мне, как прикосновение прохладного металла к коже.

Я судорожно вдохнула, тело дёрнулось — и застыло.

Ощущение ушло. Я не могла сказать, прошли ли секунды или минуты.

Только то, что я моргнула — и первым, что я увидела, услышала, почувствовала, вдохнула и даже ощутила на вкус, был Ланг, склонившийся надо мной. Его лицо было так близко, что наши дыхания почти сливались в одно. Я читала его, как и прежде, пока он смотрел куда-то выше моих глаз, а потом поднял прядь моих волос.

Лунно-белых волос.

Брови Ланга сошлись, и его растерянность начала перетекать во что-то худшее. Страх — и тень предательства.

Не думая, не осознавая, что делаю, я оттолкнулась от него — и хлынула в его разум покоем и успокоением. Это был отчаянный поступок. Я не могла позволить всему развалиться. Всё в порядке. Бояться нечего.

Он моргнул, и его брови разошлись.

Он помог мне подняться, на его лице застыло умиротворённое выражение.

Это сработало. Я тяжело выдохнула, свободная рука дрожала, как лист.

Я это сделала, осознала я — с облегчением и удивлением. Я каким-то образом заставила его перестать волноваться, протолкнув в него свои чувства. Свадьба была завершена, я изменилась, и впереди было слишком много вопросов. Вопросов, от которых мне хотелось бежать. Вопросов, к которым мне нужно было подготовиться. Он заслуживал правды — но не сейчас. Не здесь.

Впервые с тех пор, как бусы упали, я признала присутствие собрания. Сердце метнулось, лицо наверняка выдавало мой чистый ужас. Кто-то стоял, кто-то сидел — растерянные, неуверенные. Все ждали сигнала, чтобы понять, как им себя вести. Но одна пара жёлтых глаз притянула мой взгляд сильнее остальных — как зов сирены. Я не стала говорить, что Дериналлис выглядела потрясённой — она давно отучилась от этого. Потому её ярость ничто не затмевало, и ничто не защищало меня от страха перед ней. Пока барды спорили, может ли взгляд убивать, Дериналлис воплощала это в жизнь.

Я наклонилась и прошептала Лангу на ухо:

— Пожалуйста, освободи моего дракона.

Под покоем, что тёк между нами, вспыхнуло что-то ещё. Боль и растерянность. Мне так жаль, подумала я. Я знала, Ланг не может понять, но времени объяснять не было, и я не могла позволить им забрать Ханиндреда. Я сжала его руку и протолкнула в него принятие. Снова манипулируя им, делая то единственное, что все всегда делали с ним.

Ланг посмотрел на моего теперь уже свёкра.

Браксторн стоял, его лицо было полностью искажено ужасом, а сапфировые глаза встретились с моими с откровенной ненавистью — хоть и менее пугающей, чем у его сестры. Он выглядел так, будто вот-вот призовёт Калламонта обрушиться нам на головы.

— Отец, у тебя есть ключ от ошейника этого зверя?

Браксторн напрягся, его лицо покраснело, когда все взгляды в зале обратились на него. Он метнул в нашу сторону последний взгляд, полный ярости, а затем с выверенной точностью смягчил выражение лица.

— Разумеется. Успокойтесь, все. Мы сочли за лучшее скрыть её истинную природу до этого момента. Дочь Ивенфолда станет великим приобретением для моего правления.

Я выдавила улыбку. Значит, вот как он решил разыграть это — будто знал всё с самого начала. Это спасало его от неловкости, и мне повезло, что он не решил обезглавить меня на месте.

Я крепко держала одну руку в руке Ланга, удерживая его спокойным, пока Браксторн подходил к помосту. Это было всё, что я могла сделать. Ланг протянул вторую руку, когда отец вложил в неё ключ, прижимая его так сильно, что рана снова раскрылась, и свежая кровь собралась в его ладони.

Взгляд, которым Браксторн одарил меня, был не просто убийственным.

Я поняла тогда, без малейших сомнений: за этот обман мне придётся дорого заплатить. Они подождут, пока уляжется весь шум, но расплата придёт. Возможно, через месяц я умру от какой-нибудь «таинственной болезни» — или окажусь в башне вместе с Сетом. Я не уйду от своей хитрости безнаказанной — я видела это так же ясно, как кровь, стекавшую по моей руке.

Ланг отпер ошейник Ханиндреда, возясь одной рукой, но я не собиралась его отпускать. Нам нужно было выбраться из этого зала, прежде чем он проклянёт меня, прежде чем оттолкнёт. Я не сомневалась — он возненавидит то, что я лишила его права выбора.

Но раз уж я сломала нас ещё до того, как мы успели начаться, и раз Браксторн уже наверняка плёл заговор о моей казни… мне оставался один-единственный момент. Возможно, единственный в жизни.

Когда золотое кольцо соскользнуло, я прошептала Лангу на ухо. Если уж мне суждено умереть, я не позволю этому быть напрасным.

Ланг услышал мои слова — и застыл. Его настоящие эмоции, всё это время приглушённые моим постоянным успокоением, снова рванулись наружу. Боль и предательство ранили меня сильнее всего, но я протолкнула их прочь, заставляя его оставаться спокойным — даже вспоминая его слова той ночью у дерева.

О том, как он хотел, чтобы его видели партнёром, а не инструментом.

Ланг выпрямился, словно согнувшись под моим эмоциональным давлением, и обратился к почти притихшему залу:

— Спасибо всем, что пришли сегодня. Прежде чем мы отправимся в сады на великолепный праздник, у меня есть объявление.

Браксторн замер на полпути к своему месту, развернулся и сжал кулаки. За его спиной поднялась и Дериналлис — и уставилась на наши сцепленные руки с нарастающим пониманием.

— В своём первом поступке как вашего генерала, а не принца, я приказываю отвести войска с Подъёма Унгера и прекратить всякую поддержку Тану Селладора. Я намерен добиваться мира с королём Оденором и эуфонами.

Тишина. Потом — нерешительные хлопки. Они подхватились, и вскоре разрозненные аплодисменты превратились в громкое, пусть и растерянное, одобрение.

Дериналлис шагнула к багровеющему Браксторну, наклонилась к его уху и что-то прошептала, указывая в нашу сторону.

Нам нужно было убираться отсюда.

Пока зал гремел аплодисментами, я подхватила Ханина свободной рукой и потянула Ланга за собой. Он пошёл. Ладонь пульсировала от пореза, колено ныло от движения, а голова раскалывалась от постоянного усилия — удерживать его эмоции