Рамелон в Домине. Что-то тяжёлое и болезненное — вина, которую я никогда не думала на себе нести, — сжало мне живот.

— Ты отказался от титула наследного принца?

Он взглянул на меня, когда мы поднимались на последнюю ступень.

— Это был единственный выход.

Ланг не поморщился, но я ощутила вспышку его собственной неуверенности, тут же накрытую его уверенностью в своей правоте. Мне было ясно: он сделал то, что считал правильным, и больше того — он мог жить только с этим исходом.

Наверху Ланг естественно шагнул влево, позволяя мне встать обратно рядом с Ханином. Эта маленькая доброта резанула мне по нутру, когда наши руки разомкнулись и я потеряла связь с ним.

Он наклонился, чтобы что-то сказать жрецу. Я была так поглощена стремительным изменением своей Судьбы, что почти не слушала.

Я собиралась выйти замуж за Лангнатина. Победитель Игр Лейтхарта стоял передо мной — готовый и желающий жениться на мне, — и вот-вот должен был узнать, что я утаила ключевую правду.

Это была пропасть между тем, чтобы получить всё, чего я хотела последние пять лет. Грань провозглашения моей силы, моей судьбы, моей прошитой кровью Нити. И всё же я была в ужасе — потому что мужчина, которого я надеялась обмануть и победить силой дракона, стал чем-то другим. Чем-то дорогим и хрупким, тем, что я вот-вот разобью, когда он узнает, что я никогда не была Сломленной.

Ланг снова шагнул ко мне и улыбнулся. Жрец прочистил горло, пока стража закрывала двери. Прозвучали последние фанфары сверкающих золотых труб, и моё сердце колотилось в груди так громко, будто было частью этого аккомпанемента.

Мой жених наклонился ко мне. Даже несмотря на старания Плониуса, я видела распухший порез на его правой щеке и тень синяка вокруг левого глаза. Нос у него казался кривым.

Он провёл языком по нижней губе и слегка покачал головой.

— Ты выглядишь…

— Ты тоже.

Я увидела, как его горло дёрнулось, когда он пробормотал сквозь звон труб:

— Тани… Всё случилось не так, как я хотел, чтобы всё произошло. Я тебя не заслуживаю, но я клянусь — я буду тебя защищать.

— Ланг. — Горло сжалось, и я боролась со слезами. Он имел в виду каждое слово, и я знала — он возненавидит меня, когда всё это закончится. — Мне так жаль.

Его взгляд напрягся.

— То, что произошло вчера, не твоя вина.

Я поморщилась.

— Это не…

Фанфары резко оборвались, и, прежде чем мы успели сказать ещё хоть слово, жрец заговорил:

— Пусть Эдрин взирает на эти две связанные души.

Ланг откинулся назад, бросив на меня растерянную улыбку, пока жрец начал читать брачные обряды. Я попыталась улыбнуться в ответ — но улыбка дрогнула.

Я всегда собиралась пренебречь путём Брака, поэтому лишь мельком просматривала учения о союзах и свадьбах. Будучи единственной женщиной, я не хотела давать им ни малейшего повода думать обо мне как о глупой девчонке, которой нужен только муж. Я знала лишь самое основное — и заключительный обряд.

Жрец торжественно говорил об Эдрине и о том, как он наблюдает за нами сейчас, мы должны наблюдать друг за другом, сравнивая наш брак с заботой о драгоценной стае. По его формулировкам я поняла, что Лангу отводилась роль оберегать меня, а мне — следить за нашими будущими резвыми младенцами.

Клянусь кровью — дети. Когда-нибудь Ланг будет ждать, что я подарю ему наследников. Зная свою связь с Ханином и тот страх, который я испытывала за него каждый день, я не могла представить, что буду чувствовать тот же страх — или даже в разы сильнее — за собственную плоть и кровь.

Осознание накрывало меня волнами, пока всё это происходило вокруг. Ничто не казалось реальным. Я сама не казалась реальной. Как я могла стоять здесь — в нескольких шагах от Лангнатина, в нескольких минутах от завершения своей Судьбы?

После нескольких архаичных слов о святости этого нового союза жрец протянул нож. Эту часть я знала, и мне стало легче, когда я увидела, насколько скромным был нож. Длинная красная рукоять венчалась крошечным острым лезвием — длиной всего с последнюю фалангу моего большого пальца и едва шире.

Ланг взял нож и дрожащей рукой поднял его к моему лицу. Моё дыхание участилось, бусы у лица задрожали. Он ободряюще посмотрел на меня, не понимая, что мой страх был вовсе не из-за ножа и не из-за того, кто держал его, а из-за того, что он сделает, когда всё это закончится.

Просто, без всякого пафоса и торжественности, он приподнял нить с переносицы и перерезал её. Бусы рассыпались по полу, покатились и поскакали вниз по мраморным ступеням, исчезая под юбками и в щелях под деревянными скамьями. Уже некоторые из самых нетерпеливых зрителей тянулись, чтобы подобрать бусину — знак своего присутствия, который они вплетут в свою мебель или гобелены дома.

Ланг произнёс слова, прижимая лезвие ножа к центру своей ладони:

— Я вижу тебя.

Он уже видел меня без бус бесчисленное количество раз — и всё же эти слова проникли под кожу. Он протянул ко мне руку, и я, оглушённая, вложила в неё свою. Ланг быстро вдавил нож мне в ладонь и тут же отдёрнул.

Капли крови сложились в набухающую линию, и всё, что я видела, — это красный, размазывающийся между нашими ладонями, и красный же — в его тёплом, почти нежном выражении. Вот и всё.

Голова гудела, и тьма коснулась краёв моего зрения — нервы этого мгновения делали меня слабой.

— С этим вы становитесь одной кровью и запечатываете свой вечный союз. Пять точек встречают пять точек, — произнёс жрец, указывая на нас.

И хотя я знала последние движения, я замешкалась. Ланг поднял руку — и, под гул крови в ушах, я подняла свою навстречу. Наши кончики пальцев соприкоснулись — пять точек встретились с пятью, — пока капли крови стекали с наших запястий.

Эмоции Ланга едва не заставили меня разрыдаться, когда он смотрел на меня с такой редкой, почти святой нежностью.

— Я люблю тебя.

— Прости меня, — дрогнули мои губы.

И тогда я прижала ладонь к его ладони. Наша тёплая кровь смешалась, пока жрец произносил последние слова.

— Ваш союз запечатан. Да охватят ваши жизни многие грядущие эпохи.

Резкая, колющая боль пронзила мою руку — и затем всё моё тело вспыхнуло. Я горела изнутри, задыхаясь, когда жар когтями прошёлся по каждой вене. Спина выгнулась. Я рухнула на колени и зажмурилась, прикусив язык, чтобы не закричать.

Братья ничего