Первое время Фабраш часто оборачивался, опасаясь увидеть темные силуэты пустившихся вдогонку кащей, – но жалкое скопление хижин скоро исчезло в пепельно-сиреневой дымке, и проводник несколько приободрился. Искоса поглядывая на Ифнесса, он осторожно произнес:

– Вчера вечером мы не заключили формальное соглашение, но я полагаю, что мы странствуем как союзники и что ни одна из сторон не попытается поработить другую.

Ифнесс поддержал его точку зрения:

– По сути дела, мы мало интересуемся работорговлей. По пути в Шахфе мы продали пару отборных сорухов, но, откровенно говоря, охота на рабов – неблагодарное и рискованное занятие, по крайней мере, в Миркильской долине.

Фабраш кивнул:

– В наших краях переловили всех, кого могли. С тех пор как этим занялся Хозман Хриплый, население уменьшилось наполовину. Раньше у кабака в Шахфе всегда можно было встретить приезжих – полюбоваться на чужеземные наряды, послушать незнакомый говор. В каждом клане хальков насчитывалось от трех до семи стойбищ со своими тотемами. Сорухи наведывались из округи Шиллинска, алулы – с берегов озера Ниор, горцы спускались с перевала Кузи-Каза. Мелкий работорговец вроде меня мог сводить концы с концами и даже содержать пару наложниц. Хозман Хриплый всему положил конец. Теперь, чтобы с голоду не помереть, приходится ездить за тридевять земель.

– Кому Хозман Хриплый сбывает товар?

Фабраш раздраженно шмыгнул носом:

– Хозман умеет держать язык за зубами. В один прекрасный день он получит свое! Эх, было времечко, да прошло! А теперь весь мир будто с цепи сорвался: битвы звездолетов, грабежи и погромы медных бесов, Хозман Хриплый и его сумасшедшие цены – кто ж за ними угонится? Откуда он берет столько металла? Он всех нас разорит и продаст в рабство – в Миркиле не останется ни души. Что он тогда будет делать? Уедет грабить в другие места?

– Надеюсь познакомиться с Хозманом, – задумчиво сказал Ифнесс. – Он наверняка расскажет много любопытного.

– Хозман-то? Как же! Чумпу, измученную запором, проще заставить разговориться!

– Поживем – увидим.

Горизонт мало-помалу прояснялся, смерчи исчезли. Помимо удручающего засушливого зноя, троих всадников ничто не тревожило. После полудня они достигли первых отрогов седого Оргая – Большая Пустошь осталась позади. Когда три солнца закатились за горы, спутники перевалили через крутой холм – их взорам открылась полноводная река Вуруш, порожденная снегами Три-Оргая и бодро струившаяся в северные просторы. Внизу, у самой воды, темнела роща приземистых скрюченных тисов. Здесь, несмотря на многочисленные следы чумп, Фабраш решил устроить привал.

– Чумпы тут везде, от них никуда не спрячешься, – объяснил проводник, – а ночевать где-то надо. Если потребуется, втроем их можно отогнать горящими сучьями.

– Значит, придется сторожить по очереди?

– Зачем же? Пожалуют чумпы – быстроходцы станут храпеть. А я разожгу огонь поярче.

Привязав волов к дереву, Фабраш развел на берегу большой костер. Пока Ифнесс и Этцвейн собирали на ночь запас смолистых тисовых ветвей, Фабраш успел наловить, почистить и поджарить дюжину речных крабов. Кроме того, он испек на плоских камнях несколько мучных лепешек.

– Ловко вы управляетесь, – похвалил его Ифнесс. – Не успеешь оглянуться, а ужин готов!

Фабраш Везучий Утопленник уныло покачал головой:

– Крабов ловить невелика наука. Вечно живу впроголодь, вот и научился. А больше я ничего не умею – так что ваши комплименты меня скорее огорчают, нежели радуют.

– Уверен, что у вас есть и другие полезные навыки.

– Ну, многие считают, что я неплохой брадобрей. Еще я умею веселить народ, изображая совокупление ахульфов, с хрюканьем и визгом, – очень похоже получается. Вот и все мои достижения. Через десять лет после смерти никто обо мне и не вспомнит. Дожди и ветры смешают мой прах с пыльной землей Караза. Все же, как-никак, мне повезло – по сравнению с большинством. Я часто задумываюсь: почему мне выпало прожить жизнь Кирила Фабраша?

– Подобные мысли время от времени посещают каждого из нас, – изрек Ифнесс Иллинет. – Тем не менее ввиду отсутствия фактических свидетельств прогрессирующего переселения душ задавать себе такие вопросы бессмысленно. – Землянин поднялся на ноги и огляделся. – Полагаю, медные бесы не заходили так далеко на запад?

Обиженный безразличием Ифнесса к поискам смысла жизни, Фабраш сухо ответил:

– Они даже до Шахфе не дошли.

Проводник ушел позаботиться о быстроходцах.

Ифнесс поднял голову к вершинам темного хребта – в северном небе в лучах заходящих солнц еще горел лиловым пламенем заснеженный пик-трезубец Три-Оргая.

– В таком случае битва звездолетов, возможно, никак не связана с гибелью рогушкоев, – бормотал историк. – Завтра предстоит интересный день. – Ифнесс, редко жестикулировавший, решительно рассек ладонью воздух: – Если я смогу продемонстрировать звездолет – пусть даже остатки разбившегося звездолета – моя репутация спасена! Дасконетта позеленеет от злости, он уже и сейчас, наверное, локти грызет… Остается надеяться, что в сплетнях местных жителей есть доля правды – нужно во что бы то ни стало найти упавший звездолет!

Этцвейн, в принципе не одобрявший мелочный характер побуждений землянина, заметил:

– Чем один разбившийся звездолет важнее другого? Космические корабли строят много тысяч лет. На планетах Ойкумены звездолетом, наверное, и ребенка не удивишь.

– Бесспорно! – заявил Ифнесс, все еще возбужденный картиной воображаемого триумфа. – Никого не удивляют достижения человека. Другое дело – достижения иных цивилизаций.

– Какая разница? – не унимался Этцвейн. – Железо есть железо, стекло есть стекло – и на Дердейне, и на другом конце Вселенной!

– Опять же, вы правы! Элементарные закономерности известны любым мыслящим существам. Но познание безгранично. Каждое множество очевидных на первый взгляд аксиом может быть изучено с нетривиальной точки зрения, проанализировано в новом измерении. Число возможных взаимосвязанных уровней познания бесконечно. Наши представления могут относиться к одному уровню, представления иной цивилизации – к другому. Возможно даже существование полностью независимых фаз или областей познания – достаточно вспомнить о парапсихологии. В условиях бесконечности все возможное существует: таков основополагающий принцип космоса. Например, в двигателях чужих звездолетов могут применяться не известные человеку эффекты – что имеет огромное значение не только в философском отношении. – Ифнесс остановил взгляд на пламени костра. – Должен заметить, что увеличение объема знаний необязательно благотворно. Изобретения нередко опасны, а несвоевременные догадки – пагубны.

– Почему же вы спешите обнародовать свое открытие? – спросил Этцвейн.

Историк усмехнулся:

– Прежде всего, мне, как любому человеку, свойственно такое стремление. Во-вторых, я принадлежу к замкнутому кругу специалистов – Дасконетта из него, разумеется, будет исключен, – достаточно компетентных для того, чтобы контролировать распространение самых опасных сведений. В-третьих, почему бы я стал отказываться от личных преимуществ? Если я предъявлю Историческому институту космический корабль, построенный за пределами Ойкумены – пусть даже обломки потерпевшего крушение звездолета, – мой престиж и моя репутация будут неоспоримы!

Этцвейн занялся приготовлением постели, подозревая, что из трех доводов Ифнесса решающую роль играл только последний.

Ночь прошла без происшествий. Этцвейн трижды просыпался – где-то вдали гулко бурчали чумпы, где-то еще дальше откликалась шайка ахульфов – но лагерь