с противоположного берега, ритмичный шум шагов по плитке.

Рядом, у самой ноги, стояла её сумка. Потёртая кожа, изношенные края — всё так же, как в тот день, когда она перешагнула порог в Ярославле 1968-го. Внутри, на самом дне, лежали часы. Их гравировка «Я.Г. 1968» теперь казалась особенно отчётливой в закатных бликах, но голубого свечения больше не было.

— Ну и что мне теперь с тобой делать? — Тихо сказала она, наклоняясь к сумке.

Пожилая женщина, проходя мимо, обернулась и, подумав, что это обращение к ней, спросила:

— Что, потеряли что-то?

— Нет, всё на месте, спасибо, — мягко ответила Анна.

Женщина кивнула и пошла дальше, а Анна снова уставилась на реку.

«Спасла ли я их, или просто дала им отсрочку? Останется ли во времени хоть одна моя фраза, хоть один шаг?».

Она вспомнила Файнберга — его сухое рукопожатие у дверей суда. Григоренко, которому она успела передать папку с документами. И Кравцова, которого вытащила ценой грязного подкупа, до сих пор не решив, гордиться этим или стыдиться.

Мимо прошёл молодой парень в спортивной куртке, зацепив взглядом её сумку.

— Красивая вещь, старая, наверное?

— Ещё с шестидесятых, — спокойно ответила Анна.

— Вот это да, — усмехнулся он и пошёл дальше.

Она провела взглядом его спину и снова вернулась к реке.

В памяти всплыло короткое упоминание из книги в библиотеке — о «неизвестном адвокате». Строчка, вырванная из контекста, без деталей, без подтверждений. Но именно она не давала ей покоя.

«Это могла быть я. Или кто-то другой. Но кто-то же был».

На горизонте темнели силуэты новых небоскрёбов, и в них не было ничего от узких улочек Ярославля, пахнущих углём и свежим хлебом. Она знала, что может больше никогда туда не вернуться. Но и знала, что если выпадет шанс, она пойдёт на это снова.

Она закрыла сумку, убрала часы глубже, в боковой карман, и поднялась со скамейки. Река текла медленно, не торопясь — как время, которое никому не раскрывает всех своих секретов.

Следствие ведёт...кто попало

Глава 1: Ссора в суде

Старенький «Рено», переживший как минимум одну попытку угона и три командировки в Пензу, полз по Мясницкой, ворча мотором и играя подвеской. В салоне пахло кофе из картонного стаканчика и одеколоном «Тройной», который Дмитрий тайно покупал на Вернисаже, прикрываясь фразой: «Это для деда». На заднем сиденье ехал чемодан. Чемодан был собран Мариной. Чемодан был её манифестом.

Водитель, Дмитрий Савельев, 38 лет, мужчина с прошлым в виде мелкой аферы на мебельной фабрике и настоящим в виде районного следователя с претензией на харизму, вёл машину с видом человека, который уверен, что всё ещё может всё исправить. Его рубашка была небрежно расстёгнута на одну пуговицу ниже нормы, а на губах играла ухмылка, знакомая всем его подчинённым как «скоро он скажет что-то дурацкое».

Марина Савельева, 35 лет, налоговый инспектор с выпрямленными волосами и папкой «Регистр №7», сидела, как будто её приклеили к креслу степлером. Взгляд был направлен в окно, но там она ничего не видела. Внутри крутилась мысль: «Он даже не вспомнил, что сегодня годовщина штрафа за парковку у МФЦ. А я ведь тогда его вытащила».

– Ты чего такая серьёзная? – Дмитрий включил радио, заиграла песня с припевом «Я устала быть сильной, а ты не устал быть моим».

– Выключи, – отрезала Марина.

– Это судьба вещает, – попытался улыбнуться он.

– Это я вещаю. И я подаю на развод.

Пробка замерла, как пельмени в морозилке. Дмитрий бросил взгляд в зеркало, как будто искал там поддержку. Отразилась его собственная ухмылка и чемодан. Чемодан слегка качнулся на повороте, как бы одобрительно.

– Разведёмся, – сказал он, поворачивая к Чистым прудам. – Только я забираю собаку. И твой чайник. Красный. Который ты спрятала после моего дня рождения.

– Собаку тебе, чайник мне. А если будешь продолжать – я ещё и ковёр захвачу. Из зала.

Марина достала документы, аккуратно перевязанные резинкой, как будто собиралась не в суд, а в КГБ. Бумаги шуршали, как осиное гнездо.

– Ты вообще собирался прийти на спектакль Вари? – Не поднимая глаз, спросила она. – Она читала стихотворение про снегиря.

– Снегиря я бы не пропустил. Это же практически орёл.

– Дмитрий.

В его голове всплыла картинка: он стоит в коридоре, телефон в одной руке, бутылка «Боржоми» в другой, объясняет какому-то взволнованному пенсионеру, что дача сгорела не по их вине. Тогда он подумал: «Марина поймёт. Я работаю». Сейчас он подумал: «Марина не поняла».

– А помнишь, как мы познакомились? – Голос его стал мягче, почти тёплый.

– Помню. Ты прикинулся, что не знаешь, как заполнять декларацию, и попросил меня помочь.

– Ну… я действительно не знал.

– Ага. Но как ты смог узнать мой номер мобильного, чтобы позвонить через два часа, ты не объяснил.

Пауза повисла, как бельё между двумя хрущёвками.

– Я думал, ты оценишь жест, – пробормотал он.

– Оценила. Пять лет брака, три нервных срыва, одна авария из-за твоего GPS, и теперь суд.

Радио снова заиграло, теперь уже бодрое:

– …и если он ушёл, не стоит его звать, пусть сам поймёт, что был неправ…

Марина выключила музыку так резко, будто надавила не на кнопку, а на кнопку запуска ракет.

– Твои шутки больше не работают. Понял?

– Понял. Но всё равно скажу: если мы разведёмся, ты потеряешь лучшего собутыльника по новогодним утрам.

– Я вообще не пью.

– Именно. Я же идеальный.

Она не выдержала и рассмеялась. Но этот смех был как сквозняк в подъезде – короткий, скользкий и явно не для него.

– В суде поговорим, – сказал он, уже разворачиваясь к зданию районного суда. – Я, между прочим, подготовил речь.

– О, не сомневаюсь.

Они подъехали. На заднем сиденье чемодан притих, довольный, что его манифест услышан.

Марина вышла первой, чеканя шаги, как старший инспектор налогового счастья. Дмитрий задержался на секунду, глядя на след от её кофе на подстаканнике.

«Раньше я по запаху знал, когда она проснулась», – подумал он и вздохнул.

Потом вышел и он. В рубашке, с ухмылкой и чем-то невыносимо трогательным в глазах. Суд ждал. И они оба знали: это ещё не конец.

Холл, пахнущий старой бумагой, холодным ламинатом и вчерашним чаем в стакане с