сказал я девушкам, когда письма были приняты служащим почты — стариком лет под пятьдесят с обветренным и усталым лицом.

— Ну да, — энергично кивнула Настя. — Сколько то письмо идти будет? А твои родители уже все испереживались, раз аж через Его Превосходительство тебе весточку прислали. Да и наш папа должен был уже из рейда вернуться.

Придя к такому выводу, мы направились на телеграфную станцию. В отличие от нашего города, она здесь отдельно от почтовой находилась.

На станции пахло нагретым металлом и машинным маслом. Телеграфист — пожилой, в форменном сюртуке с протёртыми локтями — подвинул ко мне бланк и карандаш, не проронив ни слова. Я написал коротко: «Жив, здоров, задержусь Петербурге на два месяца, подробности письмом». Вроде все, ничего лишнего, главное — мои успокоятся. А уж про поручение Великой княгини рассказывать в телеграммах не хочу. Напоследок пересчитав слова, я выложил мелочь на стойку согласно тарифу. Телеграфист пересчитал монеты, кивнул и застучал ключом. Постояв минуту, слушая, как точки и тире уходят по проводам — сначала в Москву, потом дальше, до Царицына, я освободил место девушкам. У тех сообщения тоже были не особо длинными — понимали, что развернутые послания дорого обойдутся. Ну, теперь можно со спокойной совестью работать дальше. Но уже завтра, а сейчас и прогуляться не грех. Погода в Петербурге постоянством и теплыми деньками не балует. Надо ловить моменты, когда снег хотя бы не идет. С такой мыслью я подхватил девушек под руки и прогулочным шагом двинулся по тротуару. По пути еще и в кофейню зайти можно.

* * *

Царицын

Получив от полицмейстера задание, участковый пристав Бабушкин медлить не стал. На нынешнюю должность его поставили недавно, вот и выслуживался, как мог. Да и до того баклуши никогда не бил. Сам из крестьянской семьи, он считал, что ему дико везло по жизни. Несмотря на потерю родителей и воспитание бабушкой, Матвей Сафронович сумел прибиться сначала к десяцкому в их деревне, потом через него же и с помощью батюшки получить образование и оттрубить три года городовым. Но не просто по улицам важно расхаживал парень, а по вечерам дополнительно учился. Не стеснялся спрашивать совета у старших товарищей, да всегда охотно отзывался помочь им, особливо офицерам каким. Фамилию ему, кстати, справил тот же батюшка. И раз уж парень при бабушке обретался в детстве, то мудрить он не стал. Но своей фамилией парень гордился, хотя некоторые и посмеивались.

В городе участковый знал лишь одну гадалку, которая все еще принимает у себя — Богдана из цыганского табора. К ней-то Матвей и направился.

Цыгане в Царицыне осели не первый год, и пристав знал, где их искать: на выселках стояло несколько домов, да рядом был огороженный луг, где летом паслись кони, а сейчас их там просто выгуливали да дрессировали. Утро стояло морозное, сухое, снега не было два дня, и дорога к выселкам была довольно натоптанной, от чего идти было легко.

Его заметили еще издали. Тут же во дворе забегала детвора, оглянулся с луга молодой цыган, оценивающе окинув Матвея взглядом, да одна дородная баба с кряхтеньем разогнула спину, прерывая стирку в чане. Когда бабушкин подошел к самому большому дому, из него уже вышел глава цыганской общины Баро. Взгляд его был напряжен, от внезапного визита полиции он не ждал ничего хорошего.

— Здоровья вам, господин пристав, — хмуро кивнул Баро.

Парень мысленно аж заурчал от удовольствия. Вот ради таких моментов он и горбатится, как проклятый — вон как к нему обращаться стали!

— Здравствуй, Баро, — даже чуть свысока ответил Бабушкин. И тут же перешел к делу. — Богдана дома?

Цыганский голова лишь молча кивнул и взмахом руки предложил пройти внутрь.

Гадалка нашлась в дальней комнате. Она сидела за столом и перебирала карты. Матвей подошел к ней смело. Хоть когда он рос, бабушка и предупреждала его сторониться цыган, но сейчас он был на службе, и словно это защищало его от сглаза и порчи. Женщина подняла голову, но карты не убрала. Пожилая, лицо смуглое, в глубоких морщинах.

— Ищешь кого, Бабушкин? — спросила она без страха и без подобострастия.

— Тебя ищу, Богдана, — пристав остановился в двух шагах, заложив руки за спину. — Разговор есть.

Богдана отложила карты в холщовый мешочек и жестом указала на второй стул с протёртым сиденьем. Но Матвей садиться не стал. По опыту знал: сядешь — разговор пойдёт долгий, с чаем, намёками, а ему хотелось выполнить поручение самого Терентия Павловича как можно скорее.

— Кому гадала в последнее время? — спросил он прямо. — И не было ли таких, кто заказывал гадание под нужный ответ?

Богдана усмехнулась, прищурившись. Но не обидно, а скорее, как старой шутке.

— Заказных гаданий не делаю, — сказала она спокойно. — Ни за какие деньги. Сам может слышал.

— О таком не болтают, — кивнул пристав. — Но мне правда нужна. И предложения тебе ведь поступают, — сказал он утвердительно. — От кого? И что ты им говоришь? Только не юли!

Она помолчала, перебирая край платка. Потом назвала два имени — мелких купчиков, с которых взять было нечего, как знал Бабушкин. И добавила третье — не сразу, с заминкой, будто проверяя, стоит ли произносить:

— Винокуров Роман Сергеевич. Дворянин, но не здешний. Молодой юноша. Тоже предлагал.

Матвей постарался ничем не выдать своего воодушевления, хотя сердце его забилось чаще. Чуть приподняв бровь, он постарался задать следующий вопрос тем же голосом, что и прежние:

— И что же ему требовалось?

— Я же сказала — заказных не делаю, — повторила Богдана твёрже. — И ему отказала, как и всем прошлым.

— Отказала дворянину, — Бабушкин растянул слова, давая понять, что не особо верит. — Ты, Богдана, сорок лет людям судьбу предсказываешь. И вдруг — отказ. Что же такое Винокуров заказать хотел, что ты не взялась?

Гадалка долго смотрела на него, прищурившись. Потом вздохнула и сказала тише:

— В гадании я не отказывала. Но не говорила того, что он хотел услышать. Что карты поведали, то и выдала.

— А что же он хотел услышать? — продолжил напирать пристав.

— Тайны гадания… — начала цыганка и Матвей понял, что она сейчас попытается уйти от ответа. Но уж он этого не допустит!

— Ты не исповедник, чтобы тайны хранить,