Я поблагодарил его и вышел на улицу. Погода снова поменялась, но в этот раз в лучшую сторону. Ветер совсем утих, небо разъяснилось и стало слегка пригревать солнце. Я вышел от Самарина в начале четвёртого. Снег, сеявший с утра, сейчас хрустел под ногами. Даже дышалось будто легче, чем несколько часов назад: мороз отпустил, дуть перестало, а редкие зимние пташки запорхали над улицей. Самое время взяться за работу для Филатова!

До пирса я добрался пешком — хотелось пройтись, размять ноги после кабинетной духоты, к чему и погода располагала. Тихон ехал на карете следом.

Фрегат «Прохор» стоял у дальнего причала, за пакетботом и двумя грузовыми баржами. Ещё на подходе я увидел его мачты — три прямые сосны без парусов, с убранными реями. Корпус выкрашен тёмным, почти чёрным, с белой полосой вдоль пушечных портов.

Народа на пирсе почти не было. Двое мастеровых возились у шлюпки, перевёрнутой вверх дном, матрос в тулупе курил трубку, сидя на кнехте, да сторож прохаживался вдоль штабеля ящиков с рыбой. Никто не обратил на меня внимания.

Я остановился напротив фрегата и прикинул ракурсы. С пирса, в лоб — носовая часть, бушприт, форштевень. Слишком плоско, корабль смотрится стеной. Чуть левее — в три четверти — уже лучше: видна линия борта, пушечные порты уходят в перспективу, корма чуть развернута. Но отсюда нос заслоняет баржа.

Я пошёл вдоль причала до самого края, где деревянный настил обрывался над водой. Баржа осталась позади. Отсюда фрегат открывался целиком — от носовой части до кормового фонаря. Правый борт, разворот в две трети. Свет падал с запада, и тени ложились так, что каждая доска обшивки читалась отдельно, а пушечные порты — тридцать штук по правому борту в два ряда — казались строгим пунктиром.

Я достал тетрадь и принялся за работу. Эскиз получался скупым — я не прорисовывал детали, только главные линии. Корпус: соотношение длины к высоте, изгиб форштевня, плавный подъём кормы. Мачты: фок, грот, бизань — расстояние между ними, наклон. Реи: пока просто горизонтальные штрихи, без парусного вооружения. Сбоку пометил себе: «носовая фигура — изображение Святого Прохора, под ним — резной завиток». И ниже: «корма — балкон, три окна сбоку, десять маленьких окон в задней части».

Закончив, я отошёл на шаг и сравнил рисунок с оригиналом. Сходство очевидно. Дома можно будет развернуть этот набросок в несколько ракурсов — с кормы, как если ты смотришь с берега, с носа под острым углом, сбоку в полный профиль, — и прикинуть, какой из них даст то ощущение мощи и скорости, чего хотел Филатов.

Засунув тетрадь обратно в портфель, который взял с собой еще отправившись к Самарину, я пошел к карете. Здесь, на пирсе, ветерок все же присутствовал, и я успел немного замерзнуть. Да и пальцы стали коченеть. Сторож у ящиков проводил меня равнодушным взглядом. Матрос всё так же курил, пуская дым в темнеющее небо. И не скажешь, что крупный порт — настолько было тихо. Не иначе из-за проблем с навигацией в зимнюю пору. Вот по весне, да потом летом тут должна быть уже сутолока. Но мне же лучше, никто не мешает моим мыслям и можно спокойно обдумать предстоящую работу.

Дом встретил меня теплом и запахом готового борща. На пороге меня встретила Настя:

— Роман, тебе тут телеграмму передали. Вестовой из Адмиралтейства приходил. Еще и передал слова Николая Карловича, что Адмиралтейство — не почтамт, — ее взгляд был встревожен.

Я удивился — кто мог мне написать, да еще на имя Краббе?

Не откладывая, я взял протянутый запечатанный конверт и вскрыл его. А когда пробежался глазами по тексту, стало стыдно. Писал отец. Что-то о Лисове, но меня зацепило иное. Я уже почти неделю, как добрался до столицы, а так и не удосужился черкнуть родным и пары строк. Обещал ведь перед самым отъездом, что буду писать непременно. И что в итоге? Так погрузился в местные дела, что не подумал о родных. Они там ждут, не знают, жив ли, доехал ли, а я рисую фрегаты и хожу с девушками по магазинам.

Нет, откладывать ответ нельзя. Скинув пальто, я подошел к столу и взял чистый листок с пером. Настя подошла ближе, с моего разрешения прочитав телеграмму.

— Ой, а мы ведь тоже домой не написали! — воскликнула она и убежала к сестре в спальню.

Что ж, не один я такой нерадивый сын.

Снова перечитав телеграмму, я все же сосредоточился на ее смысле. «Лисов желает присвоить твою идею». Неужели я ошибся в парне? Посчитал его хорошим и честным человеком, не способным на подлости, а тут… И еще одно — выходит, он все же смог воплотить идею с двигателем внутреннего сгорания в жизнь. Иначе что бы ему было присваивать?

Это следовало тщательно обдумать. Если Николай так быстро смог воплотить двигатель в металле, или уверен в получившихся чертежах, то повторить все это здесь, в Петербурге, не составит труда. Найти кого сведущего в механике и дать ему задание. Николаю еще добираться в Москву или сюда, Питер, нужно, чтобы патент зарегистрировать. Даже если кого наймет, на дорогу уйдет не меньше двух недель. А скорее — больше. Время у меня еще есть. Но что делать, когда я получу тот двигатель? Написать Кряжину, чтобы оформлял патент и на него? Так он в Европе, еще и неизвестно в какой сейчас стране. Так я точно потеряю время, если на Дмитрия Борисовича понадеюсь. Нет, нужно здесь, в столице, искать другого поверенного и с ним работать. Да того же Куропаткина или Синицына нанять! «Застолбить» так сказать патент, а потом уже можно будет и думать, как его реализовать. Да, так и сделаю! Но сначала — письмо домой.

Глава 4

11 — 12 декабря 1859 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

С письмами домой мы закончили быстро. Время до закрытия почтовых станций еще оставалось, поэтому медлить мы не стали. Тут же и спустились вниз, да поехали к ближайшему почтампу.

Небо снова затянуло тучами, но хотя бы снег не шел. Прохожих на улице прибавилось. Суббота, вечер — люди готовились к единственному выходному. Рабочие на заводах лишь к ночи до дома доберутся, а вот служащие разночинцы и дворяне уже могли себе позволить покинуть душные кабинеты и с удовольствием прогуляться по улицам столицы.

— Еще телеграф посетим, —