выждал сутки. Однако и тянуть дольше воскресенья было бы глупо. Михайлов сумел удивить купца. И тем, как быстро обнаружил и вычислил любовника своей дочери, и тем, что написал без посредников — прямо и без обиняков. Это вызывало уважение. Мужчина не ждал от главы дворянского собрания такой прыти в делах, которые касаются не служебных вопросов, а его дочери. Значит, Арина ему дорога. Значит, на это можно давить при необходимости.

День Кулаков потратил на то, чтобы обдумать разговор. О чем говорить с Михайловым? Оправдываться он конечно не собирался. Уверять аристократа в своих чувствах к Арине — тоже: это прозвучало бы фальшиво, да и не те у них с девушкой были отношения, чтобы разводить романы. Но и врагом Михайлова купец уж точно быть не хотел. Обсудить отношения между Ариной и Александром конечно придется, но главное не это. Ведь Кулаков с самого начала, как узнал под маской дочь главы дворянского собрания, решил «идти ва-банк». И сейчас представилась возможность предложить Борису Романовичу дельце, которое с одной стороны принесет выгоду обоим, а с другой — поставит их в равные условия. И решение пришло само собой к вечеру субботы.

В воскресенье Кулаков надел сюртук построже, повязал шейный платок посеребренной булавкой и отправился к Михайлову. Визит в выходной день — дело обычное, не вызывающее толков. Сослуживцы навещают друг друга по воскресеньям; купец, явившийся к главе собрания — это вполне в порядке вещей. Иное дело — приди Александр Иванович к нему в понедельник или иной будний день. Тут уж шепотки пошли бы неизбежно о том, что за вопрос они решали.

Михайлов принял купца в кабинете. Сидел за столом, перед ним — прибор с чернильницей и стопка бумаг. Выглядел спокойным, но пальцы правой руки постукивали по столу — мелко, нетерпеливо. Александр Иванович отметил это сразу и понял: нервничает. Хорошо. Значит, преимущество уже на стороне купца.

— Александр Иванович, — сказал он, не вставая. — Присаживайтесь.

Отказываться Кулаков не стал, чинно усевшись в кресло напротив дворянина. От предложенного чая отказываться не стал — совместная трапеза располагает, а предстоящий вопрос был довольно деликатным и дерзким.

— Борис Романович, — начал Кулаков, когда понял, что предложенный чай — лишь формальность и сам Михайлов не спешит вести светские беседы. Разговор придется форсировать, — вы меня позвали, я пришел. Догадываюсь, о чем бы вы хотели со мной поговорить. Сразу очерчу свою позицию — никаких долгосрочных планов или, упаси боже, влюбленности у меня в… одну девушку нет, — не стал он все же напрямую называть имя дочери дворянина, чтобы еще сильнее его не провоцировать. — И потому разговор наш я бы хотел повести в ином направлении.

Михайлов чуть прищурился.

— Отрадно слышать первое, — подтвердил Борис Романович мысли Кулакова, что тот не желал бы, чтобы тайная связь вдруг из-за чувств стала явной. И тут же сумел удивить купца. — Если все так и останется… то я не против. Но ровно до момента, пока не найду этой… девушке новую пару, — с сарказмом закончил мужчина. — И о каком же ином направлении вы тогда пришли поговорить? Я слушаю.

— Положение у дворянства, Борис Романович, сейчас сложное. И вы, как глава собрания, понимаете это лучше всего. Давайте называть вещи своими именами — дворянство беднеет, а казна не помогает. Да еще и хотят у помещиков еще больше денег забрать, отдав землю крестьянам. И я хочу предложить помощь, хотя бы в нашем уезде для начала, решить частично этот вопрос, а нам с вами — заработать.

Михайлов промолчал, но взгляд стал цепким. И Кулаков воспринял это, как молчаливое согласие выслушать купца.

Александр Иванович не заставил себя долго ждать и изложил суть. Контрабанда из Османской империи. Ткани — шёлк, муслин, дамаск. Чай цейлонский, отборный. Кулаков берет на себя завоз: у него есть люди, есть каналы, есть возможности доставить товар в Царицын без лишних глаз. От Михайлова требуется сбыт. Он предлагает товар дворянам — тем, кому нужна качественная материя по цене ниже рыночной. Ведь отказываться от своего образа жизни они не станут — это и потеря репутации, да и просто никому не хочется терять комфорт. Выгода же у их союза — в отсутствии акциза. Себестоимость товара настолько низка, что, даже уступив в цене против рынка, оба останутся в хорошем барыше.

— Это незаконно, — сказал Михайлов глухо, когда купец закончил. Лицо его закаменело.

— Незаконно, — не стал спорить Александр Иванович. — Но выгодно. И давайте начистоту — вам не впервой преступать закон. Пусть никто вас за руку не ловил, но…

— Я никогда не крал у страны! — процедил Михайлов.

Он поднялся из-за стола. Александр Иванович видел, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулак.

— Вы предлагаете мне, главе дворянского собрания… — голос его дрогнул, но не от слабости — от гнева. — Вы предлагаете мне заниматься контрабандой? Вы понимаете, с кем говорите? Я вас, сударь, должен сейчас же сдать полиции.

Купец еле сдержался от усмешки. И это ему говорит тот, кого за глаза называют «скользким змеем»!

— Можете, — удержав лицо и не двигаясь с места, спокойно кивнул мужчина. Вот и пришел черед его «козыря», без которого этот разговор никогда бы не состоялся. — Только потом епархия заинтересуется тем, что ваша дочь тайно встречалась с женатым купцом. Я ведь не отопрусь, Борис Романович. Мне тогда терять будет нечего — денег и свободы вы меня лишите, а мое имя и так купеческое, а не графское. А вот Арина… — Кулаков выдержал паузу. — Ее репутация будет погублена. И мужа вы ей тогда не найдете никогда. И внуков, продолжателей вашего рода, вам не видать. Сами понимаете.

Михайлов смотрел на купца с яростью. Не столько от предложенной сделки, сколько от факта, что его шантажируют. Что он не может сделать наглому купцу ничего, кроме как просто отпустить. Да и тогда это не гарантирует, что Александр Иванович не применит шантаж позже к своей выгоде. В комнате повисла тишина. Часы на каминной полке отсчитали четыре удара. Михайлов опустился обратно в кресло и провёл ладонью по лицу.

— Мне нужно подумать, — проговорил он наконец.

— Думайте, — встал Александр Иванович. Он понимал, что одно дело — бороться с местными дворянами, пусть даже не совсем законными методами, и совсем иное — перейти дорогу государству. Каким бы Борис