Императорское Величество соизволит направить флот адмирала Ушакова в Средиземное море?

Я стояла чуть позади мужа, обмахиваясь веером, и чувствовала, как напрягся воздух. Это был прямой, жесткий вопрос, требующий такого же ответа.

Но Василий Петрович, в своем безупречном темно-синем мундире с бриллиантовой звездой на груди, даже не моргнул. Он мягко, снисходительно улыбнулся, словно взрослый, выслушивающий неразумные требования ребенка.

— Мой дорогой сэр Джон, — бархатистым, успокаивающим голосом ответил муж. — Беспокойство Ее Величества королевы Каролины абсолютно понятно и разделяется при нашем дворе. Государыня Екатерина Алексеевна спит и видит, как якобинская гидра будет повержена.

— Мы были бы рады видеть не только сны Ее Величества, но и ее паруса, — язвительно вставил Актон.

— И вы их увидите, когда придет время, — ничуть не смутившись, парировал Воронцов. — Однако не стоит забывать о глобальной диспозиции. Флот и армия Ее Императорского Величества сейчас надежно сковывают турок на юге и усмиряют польский мятеж на севере. Подумайте сами, сэр Джон: если Россия оголит свои границы, чтобы перебросить войска в Италию, не ударит ли Порта нам в спину? Защищая свои пределы, мы даем возможность Австрии сосредоточить все силы против французов. Мы держим восточный фланг Европы, чтобы вы могли держать южный.

Это был высший пилотаж. Василий Петрович филигранно, с непробиваемой вежливостью послал премьер-министра Неаполя куда подальше, обернув отказ прислать войска в величайшую жертву во имя общего блага.

Актон поджал тонкие губы. Он был слишком умен, чтобы не понять, что его переиграли, но и возразить на геополитический аргумент такого масштаба не мог.

Сэр Уильям Гамильтон поспешил сгладить неловкость. — Дипломатия графа Воронцова, как всегда, безупречна, — примирительно заметил британский посол. — Мы понимаем сложности России. Но, признайтесь, граф, если французские штыки засверкают на границах Тосканы, моральной поддержки Петербурга нам будет недостаточно.

— До этого не дойдет, милорд, — твердо ответил Василий Петрович. — Я глубоко убежден, что доблестный британский флот и австрийская армия развеют республиканские иллюзии генерала Бонапарта в прах. Мы верим в вашу пушку так же, как вы верите в наше слово.

Позже, когда мы возвращались на виллу в нашей карете, я с нескрываемым восхищением смотрела на мужа.

— Вы гений, Василий Петрович, — тихо сказала я, снимая длинные шелковые перчатки. — Вы накормили их обещаниями, не пообещав при этом ровным счетом ничего.

Граф устало откинулся на бархатные подушки сиденья и закрыл глаза. В полумраке кареты он выглядел измотанным.

— Это не гениальность, Аннушка. Это отчаяние, — глухо ответил он. — Актон и Каролина в панике. Они цепляются за любую соломинку. Если бы я сказал им правду — что Екатерине сейчас абсолютно плевать на Неаполь и она не пришлет сюда ни одного солдата, — они бы немедленно объявили нас бесполезными.

Он повернул голову и посмотрел на меня тяжелым, серьезным взглядом.

— Дипломатический вес — это наша единственная броня, Анна. Пока Актон и королева верят, что я могу повлиять на решения Петербурга, наш дом неприкосновенен. Никто не посмеет задавать вопросы о нашем «швейцарском племяннике» Шарле или устраивать обыски на вилле российского посла, от которого ждут флота. Я продаю им иллюзию русской защиты в обмен на нашу реальную безопасность.

Я придвинулась к нему и положила голову ему на плечо. — И как долго мы сможем продавать эту иллюзию?

— Ровно до тех пор, пока из Петербурга не придут плохие новости, — вздохнул Василий Петрович, обнимая меня. — Или пока Бонапарт не разобьет австрийцев окончательно. Я выиграл нам еще несколько месяцев. Но время работает против нас.

Карета мягко покачивалась на ухабах. За окном спал Неаполь, не ведающий, что его золотой век неумолимо подходит к концу. Мы балансировали на канате, натянутом над пропастью, и я всем сердцем чувствовала, что один конец этого каната уже начал угрожающе трещать.

глава одинадцатая

Глава 11: Последний вздох эпохи

Ноябрь тысяча семьсот девяносто шестого года принес в Неаполь шторма. Теплое, ласковое Тирренское море, еще недавно казавшееся воплощением вечного покоя, теперь почернело и с глухим, яростным ревом обрушивало свинцовые волны на каменные набережные. Ветер срывал последние листья с лимонных деревьев в нашем саду, а небо затянуло плотной, непроницаемой пеленой серых туч.

Погода удивительно точно отражала то напряжение, которое сжимало город стальным обручем.

Вести с севера Италии приходили одна чернее другой. Молодой корсиканец, генерал Бонапарт, которого сэр Джон Актон еще весной называл «выскочкой», превратил австрийскую армию в пыль. Лоди, Кастильоне, Арколе — эти названия теперь произносились в неаполитанских салонах с суеверным шепотом, словно имена демонов. Французские штыки неумолимо приближались к границам Папской области, и королева Мария Каролина уже не просто билась в истерике, она готовилась к эвакуации.

Но главный удар, навсегда изменивший нашу жизнь, пришел не из охваченной огнем Италии. Он пришел из заснеженного Петербурга.Я знала этот день и ждала его.

В тот вечер мы сидели в малой гостиной. Камин жарко пылал, пытаясь разогнать промозглую сырость, проникающую сквозь щели высоких окон. Я читала Шарлю французскую сказку, а мальчик, устроившись на ковре рядом с огромным пушистым Персиком, увлеченно рисовал карандашами кавалерийский бой.

Дверь резко, без предупредительного стука распахнулась.

На пороге стоял Жозеф. Наш неизменно спокойный, выдержанный секретарь тяжело дышал, его волосы были растрепаны, а на плечах потемневшего от влаги дорожного плаща блестели капли дождя. Он только что вернулся из порта, куда прибыл русский фрегат.

В руках Жозеф сжимал плотный кожаный пакет. И этот пакет был перевязан крест-накрест черной шелковой лентой.

Я замерла. Книга выпала из моих рук на колени. Черная лента в дипломатической почте означала только одно. Государственный траур."Она умерла."

— Где граф? — хрипло спросил Жозеф, не переступая порога, словно боясь принести эту темную весть в теплую комнату.

— В кабинете, — одними губами ответила я, чувствуя, как ледяная рука сжимает мое горло. — Я пойду с вами.

Оставив Шарля на попечение вбежавшей на шум Настасьи, я поспешила за секретарем.

Мы вошли в кабинет Василия Петровича. Граф сидел за столом, склонившись над шифровками. Услышав наши шаги, он поднял голову, собираясь сделать выговор за вторжение, но, увидев черную ленту в руках Жозефа, застыл.

В комнате повисла звенящая, мертвая тишина. Слышно было лишь, как бьются капли дождя о стекло и как трещит догорающее полено в камине.

Василий Петрович медленно, словно глубокий старик, поднялся из-за стола. Он протянул дрожащую руку и взял пакет. Его пальцы,