экипажи, а я каждый день прислушивалась к цокоту копыт на аллее, ожидая курьера, который привезет Василию Петровичу долгожданную вольную.

Но вместо увольнительной грамоты из Петербурга докатывались лишь слухи. Слухи один безумнее и страшнее другого.

Новый император Павел Первый с первых же дней своего правления начал с ожесточением, граничащим с помешательством, перекраивать империю матери.

— Вы только послушайте это, Анна! — Василий Петрович вошел в гостиную, потрясая свежей депешей от оставшихся в столице верных людей. Его лицо исказила гримаса неподдельного ужаса. — Он приказал вскрыть могилу своего отца, Петра Третьего, убитого тридцать четыре года назад! Икстлевшие кости короновали императорской короной, а затем заставили убийц — Алексея Орлова и Барятинского — нести гроб с останками через весь Петербург в Петропавловскую крепость!

Я содрогнулась, прижав руки к губам. Этот макабрический, жуткий спектакль с мертвецами был не просто сыновней местью. Это была публичная порка всей екатерининской элиты.

Дальше — больше. Павел запретил ношение круглых французских шляп, фраков и сапог с отворотами, видя в них признак якобинства. За нарушение формы одежды людей прямо на улицах хватали и отправляли в кутузку. Было запрещено употреблять слова «гражданин», «отечество» и «общество». Вся гвардия была переодета в неудобные, узкие прусские мундиры, а жизнь двора превратилась в бесконечный, изматывающий плац-парад.

— Он сумасшедший, — прошептала я, слушая, как ветер бьет в высокие окна нашей неаполитанской виллы. — Он сожжет страну изнутри быстрее, чем до нас доберутся французы.

— Он мстит, — глухо ответил граф Воронцов, опускаясь в кресло. — И скоро очередь дойдет до тех, кто представляет Империю за границей. Нам нужно уезжать, Аннушка. Даже если курьер не привезет отставку до весны, я сниму с себя полномочия самовольно. Это риск, но оставаться на службе у безумца — верная гибель.

Мы не успели. Капкан захлопнулся в середине марта.

В то утро к парадному крыльцу виллы с грохотом подкатила карета фельдъегеря. Курьер, измотанный долгой дорогой через пол-Европы, передал Василию Петровичу тяжелый пакет с императорским вензелем.

Мы заперлись в кабинете. Граф сломал сургуч и развернул плотный лист бумаги.

Я стояла у окна, не смея дышать, и смотрела, как муж читает послание. С каждой секундой его лицо, и без того бледное после перенесенной болезни, приобретало землисто-серый оттенок. Руки графа безвольно опустились. Лист с шуршанием лег на зеленое сукно стола.

— Отказано? — спросила я, и мой голос прозвучал чужим, надломленным.

Василий Петрович медленно поднял на меня взгляд. В его глазах была не просто обреченность. Там был страх. Страх человека, который понял, что враг нашел его самое уязвимое место.

— Отставка не принята, — хрипло произнес муж. — Государь Император изволит гневаться на мою «слабость и нежелание служить Отечеству в трудный час». Мне предписано немедленно прекратить разговоры о здоровье, оставаться на посту полномочного посла в Неаполе и... и ждать особых, личных директив.

— Особых директив? Но от кого?

Граф молча пододвинул ко мне письмо и указал трясущимся пальцем на размашистую, щедро украшенную завитушками подпись в самом низу казенного бланка.

Я склонилась над столом. Буквы запрыгали у меня перед глазами, сливаясь в одно страшное, парализующее словосочетание.

Вице-канцлер Российской Империи, князь Александр Борисович Куракин.

Воздух внезапно закончился. Я оперлась обеими руками о край стола, чтобы не упасть.

Бриллиантовый князь. Мой бывший любовник. Человек которого я унизила и отвергла в Париже.

Павел Первый не просто амнистировал его. Он вознес Куракина на самую вершину власти, сделав его вторым человеком во внешней политике государства. И теперь этот человек, чья уязвленная гордость и жажда мести мариновались в ссылке несколько лет, стал нашим прямым начальником.

— Он знает, что мы здесь, — прошептала я, и по спине побежал ледяной пот. — Он сам читал ваше прошение об отставке.

— И он с огромным удовольствием его отверг, — Василий Петрович подошел ко мне и крепко обнял за плечи. — О, Аннушка... Я старый слепец. Я надеялся, что мы затеряемся в бюрократической машине. Но Куракин ничего не забыл. Для него моя должность посла в Неаполе — это не политика. Это поводок. И он только что с силой дернул за него, чтобы показать, кто теперь держит ошейник.

— Но что он может сделать нам здесь, в Италии? — я пыталась найти хоть каплю здравого смысла сквозь панику. — Мы за тысячи миль от Петербурга.

— Он может обвинить меня в измене, если я самовольно покину пост, — жестко констатировал граф. — А измена Империи — это конфискация всех наших русских поместий, лишение титулов и запрос к неаполитанскому королю Фердинанду о нашей выдаче. И поверь мне, перепуганный Неаполь выдаст нас русскому императору по первому же требованию, лишь бы не портить отношения.

Граф отстранился и тяжело прошелся по кабинету.

— Ловушка захлопнулась идеально. Если мы бежим сейчас — мы государственные преступники, без родины и защиты, идеальная мишень и для Куракина, и для французских шпионов. Если остаемся — мы марионетки в руках мстительного безумца, который в любой момент может прислать приказ о моем аресте.

Я смотрела на злополучное письмо, украшенное подписью «Бриллиантового князя», и чувствовала, как внутри меня медленно, но верно поднимается холодная, расчетливая ярость. Куракин думал, что загнал нас в угол. Он думал, что сломает старого графа и унизит меня.

Но он не знал, что за эти годы в Париже и Неаполе мы научились выживать в таких условиях, которые блестящему петербургскому щеголю даже не снились в его худших кошмарах.

— Хорошо, — я резко выпрямилась и с вызовом посмотрела на мужа. — Значит, отставки не будет. Мы принимаем правила игры, Василий Петрович. Мы будем служить новому императору с таким усердием, что ни один вице-канцлер не найдет к чему придраться. Мы окопаемся в Неаполе так глубоко, что нас отсюда не выковыряет ни Куракин, ни Бонапарт.

Граф Воронцов посмотрел на меня с легким, почти благоговейным удивлением, которое быстро сменилось той самой хищной, азартной улыбкой старого волка.

— Я всегда говорил, что ваша дерзость, графиня, это наше главное оружие, — он взял мою руку и поднес к губам. — Что ж. Раз Бриллиантовый князь желает играть в дипломатические шахматы, мы сдадим ему такую партию, от которой содрогнется весь Зимний дворец.

глава тринадцатая

Глава 13: Директива: «Оценить корсиканца»

Апрель тысяча семьсот девяносто седьмого года ворвался в Неаполь буйным, ослепительным цветением. Воздух был густым от аромата