город, вроде Миннеаполиса или Омахи, или вроде какого-нибудь другого города американского Запада. Во всяком случае это превращение произойдет только с внешней стороны, так как, по счастью, у японцев достаточно здравого ума, чтобы противостоять, и с успехом, европейскому влиянию. И только именно это столкновение двух совершенно различных культур и делает в настоящее время Токио таким интересным и достойным внимания. Какая из этих двух культур одержит верх – теперь еще ничего нельзя сказать. Давление сверху здесь очень сильно; правительство действует всеми имеющимися в его распоряжении значительными средствами; аристократия и капиталисты страны действуют заодно с ним, частью – из умного расчета, частью – по симпатии и убеждению. Но на внутреннюю жизнь народа они, к счастью, еще не имеют значительного влияния; японцы, в общем, как в провинции, так и в столице, где касается обычаев и костюмов, остались такими же, какими были и до европомании правительства. Токио – это единственный город в царстве микадо, где можно видеть японскую жизнь в европейской рамке не только в настоящее время, но еще многие годы. Токио находится у устья реки Сумидогавы, широкой мелководной бухты Йеддо, но ее болотистые берега не допускают к нему больших морских пароходов. Морская гавань Токио – это лежащая в нескольких километрах к югу Йокогама, с которой его соединяет построенная по европейскому образцу железная дорога. От Сумидогавы идет широкий канал к холмистой части города, где расположилось целое море домов, причем канал этот образует собою два концентрических круга или кольца.

Токийский университет

Во внутреннем кольце находятся дворцы и сады императорской резиденции, а во внешнем – городские кварталы с главными правительственными учреждениями, посольства, дворцы и виллы сановников и туземной аристократии. Наконец, за пределами этого круга, соединенного с Сумидогавой и морем каналами, тянутся большие убогие деревни, постепенно слившиеся друг с другом и превратившиеся постепенно в предместья Токио.

Японцы выстроили себе деревни и дома в далеких долинах, находящихся в центре цепи окружающих прежнее Эддо гор; эти последние остались неприкосновенными при новых постройках и не лишились и до сих пор своего украшения – прекрасных лесов. Они образуют парки и рощицы при храмах и составляют гордость и украшение Токио. Если бы старый Ходзё Удзицуна, устроивший здесь крепость в 1524 г. на болотистой земле, среди маленьких разбросанных деревушек, вернулся снова к жизни, как удивился бы он, если бы увидел на месте своей крепости один из самых значительных городов земного шара; еще больше удивился бы он тому, что на том самом месте, где стоял его дом, живет сам микадо. Власть и имущество рода Ходзё уничтожены были первым сёгуном Иэясу, превратившим в 1598 году маленькую крепость Эддо в свою резиденцию. Но даже и это обстоятельство еще не так сильно способствовало бы быстрому росту и расцвету Эддо, если бы сёгуны не заставили своих князей-феодалов проводить часть года в непосредственной близости с ними. Не особенно ладящие друг с другом и слишком слабые, для того чтобы устоять против власти сёгуна из богатого рода Токугава, эти даймё принуждены были выстроить вокруг укрепленной резиденции сёгуна дома для себя и для своей челяди; и таким образом в кольце между первым и вторым каналом образовалось Иашики из трехсот с лишним даймё. Каждый из этих даймё приезжал сюда ежегодно со свитой иногда в несколько тысяч самураев (воинов); ехали они по главному шоссе Японии, по Токайдо, в Эддо. Впереди этого блестящего поезда шел герольд и, размахивая веером, кричал народу: «Шита-ни-ору!» («На колени!») По прибытии в резиденцию сёгуна даймё, вместе со своими семействами и войском, селились в Иашики: если же они, по повелению сёгуна, отправлялись на войну, то семьи свои они должны были оставлять сёгуну в качестве заложников.

Это соединение всей знати страны в Эддо делало этот город все богаче и многолюднее, и когда наконец после кровопролитной борьбы власть сёгуна была сломана, и Эддо, переименованное в Токио, превратилось в столицу страны и резиденцию императора, оно достигло еще большого развития, хотя еще далеко не дошло до своего апогея. Но все это произошло за счет живописных красот старого Эддо, от которого в настоящее время осталось очень мало следов: достаточно было пройти двум десяткам лет, чтобы стереть все это с лица земли.

Здание юридического факультета в Токио

Когда из Йокогамы приезжаешь теперь после часового пути по железной дороге в Токио, то попадаешь на самый людный, вполне европейский вокзал, вроде лейпцигского, с тою только разницею, что тут, вместо запряженных лошадьми экипажей, стоят, в ожидании седоков, рикши, ручные тележки, в которые запрягаются японские кули. Но даже и эти рикши до некоторой степени европеизированы. Кули носят синие куртки, плотно-облегающие панталоны и круглые шляпы, а на рикшах номера, как на наших экипажах: швейцар (portier), в европейской ливрее, несет багаж. Вы катите по широким улицам мимо магазинов с европейскими вывесками и европейскими же товарами и наконец подъезжаете к окруженной садом гостинице «Imperial» – по-японски Тайкёку Хотеру; эта гостиница могла бы находиться в Висбадене или Трувиле, и там она считалась бы одним из элегантнейших караван-сараев. Даже прежние хорошенькие маленькие «nesans», прислуживающие везде в настоящих японских гостиницах, принесены в жертву культуре, и вместо них явились лакеи. Вы спите в совершенно европейской комнате с электрическим освещением, обедаете в великолепном зале, вам подают европейские блюда, и за весь пансион вы платите, со всеми накладными расходами, от двенадцати до семнадцати германских марок в сутки. Из окон этого отеля, самого элегантного не только в Токио, но и во всей Японии, вы видите немногим более, чем в гостинице «Аудитория» в Чикаго; пред вашими глазами расстилаются большие незастроенные равнины с разбросанными кое-где трех- или четырехэтажными дворцами, пустынные улицы без всяких построек и длинные ряды телеграфных столбов с натянутыми на них сотнями проволок. Я сам сосчитал на некоторых из них до пятисот штук. Даже при первом осмотре города, предметами которого служит обыкновенно императорский дворец и здание посольства, вы напрасно будете искать все то, что носит чисто японский характер.

На широких благоустроенных улицах стоят газовые фонари, там и сям виднеется европейская вилла, окруженная садами: это жилище какого-нибудь японского принца или иностранного посланника; на перекрестках улиц стоят маленькие, вежливые полицейские в европейских мундирах, часто с очками на носу: люди, снующие по улицам, одеты, по большей части, так же, как мы; экипажи, кареты, военные – все, как в Европе. Мосты, переброшенные через каналы и рвы, могли бы быть и на Шпрее, и когда я немного