Однако мое отношение причиняло ему дискомфорт. И не ему одному, – похоже, все исследователи на станции чувствовали некоторую неловкость в моем присутствии. Ведь я смотрела на их работу наивно, через призму всяческих предрассудков, проявляя избыточное восхищение и умиление. В мир науки вдруг вторгся странный, излишне восторженный наблюдатель. Честно говоря, я и сама от себя такого не ожидала.

Не наступайте на этот ковер

Летом территории возле станции «Седжон» покрываются буйной растительностью. Конечно, здесь не встретишь одиноких деревьев или полноценных лесов, только низкорослые растения «во всем цвету» (насколько это возможно для Антарктики), которые облепляют камни и скалы, даже уходят под воду, спасаясь от ветра. Наша первая остановка была возле спортзала и отдела исследования космической среды. Выйдя из машины и закинув рюкзаки, мы добрались до участка, на котором доктор Л. стал знакомить нас с местной флорой. Это была особая лекция по антарктическим растениям – подробная, университетского уровня. Антарктический растительный покров напоминал пушистый ковер – все благодаря мхам.

– Ой… Пожалуйста, постарайтесь не наступать на них… – обратился ко мне доктор Л., пока я наслаждалась неожиданно мягкой поверхностью под ногами. Под моими трекинговыми ботинками были смятые пучки мха, который с таким трудом выстоял в антарктическую зиму.

– Ой, простите! Буду осторожнее. – Я поторопилась переступить на ближайший камень.

– Это саниониа унцината, или саниониа крючковатая. Потрогайте этот мох – влажный и мягкий, правда? А если приглядеться, ниточки загнуты в виде серпа.

Каждая ниточка мха действительно плавно изгибалась, а вокруг центрального стебля располагались тонкие ответвления, похожие на птичьи перья. Пока мы вчетвером изучали мох, у меня закапало из носа. С доктором M. было то же самое – мы достали салфетки из рюкзаков, но стоило снова наклониться, как все повторялось.

– Лучше просто смириться, что цивилизованным человеком здесь быть не получится, – с покорной, но добродушной улыбкой посоветовал доктор Л., это был уже его седьмой визит в Антарктиду.

– Но почему только у нас течет из носа? У вас же, доктор, все в порядке! – ворчала я, с удивлением наблюдая за тем, как доктор Л. ловко передвигается по камням, не наступая на ковер из мха.

– Это потому, что у нас с вами слабый иммунитет. Наверное, все из-за стресса, – ответил M., не зря же он эксперт по стрессу, новое светило полярных исследований.

Периодически он неловко наступал на мох, причиняя тому стресс, и шел дальше. Я же просто свернула две трубочки из салфеток, заткнула ими ноздри и пошла за ними следом. Кажется, это был лучший способ сохранить достоинство.

Объектами наблюдений были растения – их состояние нужно было оценить визуально, кроме того, мы проверяли датчики температуры и влажности, фиксирующие условия роста каждый час.

– Отрежьте здесь, пожалуйста! – Когда ученые заканчивали устанавливать оборудование и звали меня, я хватала ножницы, аккуратно обходила мох и бежала к ним, чтобы отрезать все с точностью до миллиметра. Сбор оставшихся кабельных стяжек был не менее важен. «Если чего-то изначально не было, оно не должно здесь появиться» – основное правило в Антарктиде. Ведь никто не мог предсказать, какую цепь событий вызовет случайно оброненный кусочек пластика на этом белом, как чистый лист, континенте. Доктор Л. подбирал мусор на ходу, и вскоре я начала делать то же самое. У нас получился эдакий антарктический плоггинг[16].

Работа с ножницами была важна, но, по сути, большую часть времени приходилось просто ждать, поэтому вскоре я насобирала изрядное количество мусора. Это был самый разный хлам: полиэтилен, мелкие пластиковые обломки, деревянные планки, ржавые гвозди, металлические балки, обрезки ПВХ-труб. Из небольшой канавки я выловила даже пустую упаковку от лапши быстрого приготовления. На оранжевой обертке старомодным шрифтом было написано «Ён-рамён». Я, считавшая себя знатоком лапши, удивилась – неужели есть виды, которые мне не попадались? – но, конечно же, подобрала и ее тоже.

Обломки стройматериалов, как мне объяснили, были следами чудовищного снежного шторма, обрушившегося на станцию прошлой зимой. Один из складов тогда буквально разнесло в щепки. Снежная буря с ураганным ветром[17] – в Антарктике обычное дело, средняя скорость ветра при таких бурях достигает 160 километров в час. Один из бывалых полярников пояснил: «Представь, что не видишь даже собственной руки перед лицом». Цвета и тени исчезают, кристаллы льда и снежинки рассеивают свет, все очертания – даже линия горизонта – растворяются, и ты теряешь ориентацию, оставаясь прикованным к одному месту. Это ощущение белой мглы, поглощающей все, мне не довелось испытать на собственном опыте (летом на станции «Седжон» таких снежных бурь не бывает), но разрушенные стены склада красноречиво свидетельствовали об их мощи.

– Антарктический мох, уснея, кукушкин лен, кладония, гимантормия… – Доктор Л. продолжал наш урок.

Мне хотелось запомнить все эти названия, но, увы, термины всегда были моим слабым местом. Даже во время лекции о флоре Антарктиды, которую я слушала сейчас, стоя на мелких антарктических камешках и глядя на волны залива Максвелла, названия растений и лишайников, дождавшихся лета под двухметровыми зимними снегами, звучали для меня загадочно и таинственно – и тут же вылетали из головы.

И вот, сделав несколько шагов, доктор Л. задал мне неожиданный вопрос:

– Как называется это растение?

– Кукушкин лен, – на мое счастье, в первый раз я угадала.

– Ого, вы запомнили! А это что?

– Э-э… Андреа, кажется?

Доктор Л. поправил меня, объяснив, что это гимантормия.

– А, гимантормия, значит! – воскликнула я, будто наконец-то смогла запомнить название. Гимантормия с ее толстыми, извилистыми слоевищами, напоминающими дреды, встречалась на полуострове Бартон чаще всего. Она относилась к удивительным организмам – лишайникам, которые представляют собой симбиоз гриба и водоросли. Иероглифы, которыми записывается это слово по-корейски – «чи-и» [地衣], означают «одежда земли» и прекрасно отражают их суть. Лишайники покрывают самые недружелюбные уголки нашей планеты: от полярных регионов до раскаленных пустынь, а некоторые виды способны выживать даже в открытом космосе. Существуют документальные подтверждения, что отдельные виды лишайников провели в космическом вакууме целых четыре недели без малейшего ущерба.

Но больше всего меня заворожила другая представительница лишайников – уснея (usnea aurantiaco-atra). Ее тонкие, похожие на корешки ветви песочного цвета с черными споровыми коробочками, напоминающими спутниковые тарелки, обладали невероятной, почти инопланетной красотой. Когда я наклонялась к ней, мне представлялось, будто она переносит меня куда-то в невообразимо далекие миры – хотя, казалось бы, куда уж дальше Антарктиды?

– Ты такая необычная, такая особенная… – прошептала я.

Дома моя привычка разговаривать с растениями часто вызывала у родных беспокойство, но сейчас я не могла удержаться. Теперь, когда я буду вспоминать Антарктиду, перед