— Дождя еще нет, — вставил Джимми. — Прогноз может и ошибаться. — Лайла позавидовала его праву на оптимизм. Самое страшное, что он терял в жизни — это проигрывал партию в дартс. Ей же, разумеется.

— Если бы мы остались в лесу, — продолжала она, — мы могли бы пойти по его следам: примятые кусты, отпечатки обуви — всё, что могло бы привести нас к месту, куда он утащил Грейс. Собака могла бы помочь.

Ребекка понурила голову.

— Мне жаль.

— С другой стороны, — сказал Джимми, — там было слишком темно, мы могли бы что-то упустить.

— И как ты умудряешься быть таким позитивным? — спросила Лайла.

— Хм, не знаю. — Он откинулся на спинку стула, скрестив на груди мощные, подкачанные в зале и тронутые загаром руки. — Счастливое детство? Рано нашел любовь? Может, мне просто нравится думать, что стакан наполовину полон. — Подняв свою до краев наполненную пинту, он широко улыбнулся: само воплощение правильности; эдакий Супермен с южного побережья.

Одна «полоса» в голове Лайлы твердила, что он слишком хорош, чтобы быть правдой.

— Это был риторический вопрос.

— В любом случае, пей. — Ребекка сделала большой глоток вина цвета запекшейся крови и взглянула на часы. — Мне нужно доделать пару дел в участке, но я хочу, чтобы завтра первым делом вы отправились на квартиру Грейс Монтегю, а потом поговорили с этой женщиной-грибницей. А до тех пор — поспите. Это приказ.

Полтора часа спустя Лайла лежала в постели, стараясь исполнить приказ. Как и большинство людей, страдающих бессонницей, она была экспертом в вопросах сна. Никакого «синего света» от экранов или кофеина; зато «да» сомнительному импортному мелатонину, антигистаминным, осознанному сканированию тела… Каждый из этих советов помогал ровно так же плохо, как горячее молоко и сэндвичи с латуком, которые когда-то давала ей бабушка в отчаянной попытке «выключить» её на ночь, словно неисправный ноутбук.

Сегодня она досчитала от тысячи одного до нуля, но сна не было ни в одном глазу. Поразмыслив, не стоит ли прибегнуть к проверенному способу — оргазму ради сна, Лайла перевернулась на другой бок, раскинувшись морской звездой на простынях с неприлично высоким числом нитей. Постельное белье было её главной слабостью, не считая действительно хорошего вина. И печенья «Тоффолоссус» из «Фортнум и Мэйсон». Она прятала высоченные жестяные банки под кроватью на случай, если кто-то придет в гости и решит, что она предала свои социалистические принципы ради липкого ирискового блаженства.

Засунув руку под пижамные штаны, она попыталась запустить свою любимую фантазию. Но ничего не вышло — мысли о печенье всё перебивали. Гладкие простыни, оскверненные крошками, а не тем, чем хотелось бы.

Игра в слова на алфавит иногда помогала: она подбрасывала своему несущемуся мозгу достаточно блестящих побрякушек, чтобы тот отвлекся и дал ей ускользнуть в сон — классический прием «смотрите туда!», пока сама лезешь в окно. Вместо стран или животных сегодня она позволила мыслям течь хаотично. Может, случайные образы наконец столкнут её в забытье.

А — это анаглипта [прим. пер. — рельефные обои], как в гостиной у бабушки. Эллисон любила разглаживать их ногтями.

Б — это моцарелла буффало и Буффало Билл. Каждый раз, когда я смотрю «Молчание ягнят», я представляю себя Старлинг, но в яме вместо сенаторской дочки нахожу Эллисон.

В — это Вампир. Мама Эллисон возила нас в парк развлечений в Чессингтоне [прим. пер. — в оригинале Chessington, на «C»] во время наших последних летних каникул. Помню, как мы синхронно болтали ногами, как маленькие дети, на аттракционе «Вампир». Я до сих пор чувствую руку Эллисон в своей. Мы купили друг другу браслеты в сувенирной лавке: она подарила мне «Э» — Эллисон, а я ей «Л» — Лайла. Мы поклялись, что будем носить их вечно. Браслет с буквой «Э» до сих пор лежит у меня на прикроватной тумбочке.

И так далее по спирали алфавитных воспоминаний, вплоть до:

Я — это ярость, которую я чувствую каждый раз, когда думаю о том дне.

Х — это хрен, который я получу вместо сна сегодня ночью. Записка не врала: сон покинул меня с тех пор, как я уснула в ту ночь, когда исчезла Эллисон.

Всё возвращалось к Эллисон. Всегда. Четверть века, прошедшая с момента её похищения, была пропитана горем и отказом Лайлы верить в то, что её подруга мертва. Она знала — так, как никогда не могла объяснить словами, — что Эллисон жива и живет какой-то другой жизнью. Но какой и где?

Она старалась не думать о худшем сценарии. Но если она останется здесь, пытаясь уснуть, в голове начнут крутиться образы подвалов. А Лайла была ближе к истине, чем когда-либо. Человек, оставивший ей плащ, хотел, чтобы она пошла за ним. Хотел, чтобы она последовала за ним в лес со своей корзинкой.

Спустив ноги с кровати, Лайла начала одеваться. Сон она сегодня не найдет, так что лучше пойти и найти что-нибудь другое.

На кухне, стараясь не разбудить свою соседку Энни, она налила термос кофе и перерыла сушилку для белья в поисках колготок, чтобы поддеть их под легинсы. Там, куда она направлялась, будет холодно.

Глава 8. Гамбит писательницы

«Золушки»[1]

Глава вторая

Эшли[2] лежала без сна на своем тюке сена, пытаясь осмыслить происходящее. Он вырвал её из привычной жизни, но при этом запер в довольно уютной (для тюрьмы) комнате, обеспечил хорошей едой и с тех пор не приближался. Почему она здесь? Чего он хочет?

Звук приподнятого лаза заставил её вздрогнуть. Спешно сев, она включила прикроватный светильник в форме шара.

В лаз втек изящный черный кот. Мурлыча, он подошел к кровати и запрыгнул ей на колени. Трижды обернувшись вокруг своей оси, словно помешивая варево в котле и накладывая заклятие, кот улегся.

Пока Эшли гладила его шерстку, тревога утихала, а на смену панике приходила ясность. Должен быть способ сбежать. Она пыталась вскрыть окна, но они были заклеены намертво, словно веки Спящей красавицы. Будь у неё что-то тяжелое, она бы разбила стекло, но все предметы в комнате были легкими и с закругленными краями. Чашки и тарелки были из прозрачного пластика, будто она находилась в детском саду.

Дверь была заперта снаружи, а лаз для кошек внизу стал бы проблемой даже для упитанного котяры, не говоря уже о ней самой. Если бы ей удалось заставить его открыть дверь, возможно, она смогла бы проскочить мимо.

Но что потом? Она снова и снова