не взорвалась. Удерживал террориста до появления полиции. Террорист бежал молча. Не кричал. Ни слова, ни звука. Уже на земле, когда его держали, произнёс: «Вы будете прокляты в истории». Городовые подоспели, задержали. Я ушёл.

Лыков записывал, изредка переспрашивая, но не перебивая. Когда я закончил, он дописал последнюю строчку и посмотрел на меня.

— Откуда вы шли?

— С Литейного. С прежнего места службы.

— А чем занимались?

— Был секретарем частного врача.

— Секретарь, — он чуть приподнял бровь. — А почему «прежнего»? Вы больше не работаете?

— Нет. Ушёл. Точнее — поругались, и меня уволили.

— А у какого врача, позвольте полюбопытствовать? Я знаю нескольких с Литейного.

— У Извекова. Алексей Сергеевич Извеков.

Лыков засмеялся. Коротко, негромко, но как-то искренне.

— У Извекова! У этого толстого… — он подавил смешок и махнул рукой. — Ну и ну.

— Вы его знаете? — спросил я.

— Немного, — Лыков откинулся на спинку кресла. — Но больше знаю его дядю. Евгения Аркадьевича. Вот уж хитрец — такого, пожалуй, во всём Петербурге не сыщешь. У нас тут все про него знают. И про то, как он деньги берёт через племянника. Племянник — ширма, дядя — кукольник.

Ишь ты! Вот так просто об этом говорят в полиции. С ума сойти! Не боится! У Извекова-старшего ведь чин побольше! Или здесь сплошная клановая система и те, кто не работает в департаменте Евгения Аркадьевича, могут его не слишком опасаться?

— А чего же его не задержат? — как бы ненароком спросил я. — Статус больно высокий?

Лыков посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Вот видите, — сказал он. — Гражданские не очень понимают разницы между «знать» и «доказать». Поверьте мне, Дмитриев, это совсем не одно и то же. Мы знаем, что берёт. Все, наверное, знают! Но доказать — это документы, свидетели, которые готовы говорить в суде, бумажный след. А Извеков-старший — человек аккуратный. С виду мягкий, добрый, но лез наверх по головам. Люди для него — пыль под ногами. Записок не пишет, доказательств не оставляет, свидетелей нет. Деньги ему возят наличными, а наличные — это воздух. Были — и нету. Так что знать — знаем, а дальше этого дело не идёт. Пока — не идёт. А его высокий статус… он, конечно, щит, но непробиваемых щитов не бывает. Вот и держит своего племянника по побегушках.

Он помолчал, потом пододвинул мне лист.

— Прочтите и подпишите. Это ваши показания. Всё, что вы сказали, — ни больше ни меньше.

Я прочитал. Всё было записано точно — сухим канцелярским языком, но без искажений. Без крика «Смерть самодержавию». Без того, чего не было.

Я подписал.

— Вот и славно, — Лыков убрал лист в папку. — Вы свободны, Дмитриев. Если понадобитесь для суда — вас вызовут. Повесткой, по адресу. Не уезжайте из Петербурга без уведомления.

— Не уеду, — ответил я и чуть было не добавил, что ехать мне и некуда.

Лыков встал и протянул мне руку на прощанье.

— И вот что, — добавил он, когда я уже был у двери. — Поступок ваш — достойный. Рахманов, между нами, жив благодаря вам. И жена его. И мальчик. Не каждый бы бросился. И чего они на Рахманова взъелись, не понимаю. Обычный человек, каких много. Ни в каких мерзких поступках не замечен. С людьми обходился гораздо лучше, чем большинство в его чине, в политике участия не принимал. Много жертвовал на благотворительность, причем не афишируя это. Неужто собрались взрывать всех, кто служит в высоких чинах? Но это и предстоит выяснять. Хотя, если им нужны сволочи на государевой службе, так пусть господа террористы ко мне обратятся, я составлю список, хахаха!

А следователь, похоже, оригинал, подумал я. Или очень смелый. Или и то, и то. Так шутить…

— Я не думал тогда об этом. Просто увидел, что бежит, и все. Если б размышлял, то не успел схватить его за руку.

— Знаю, — кивнул Лыков. — Так обычно и бывает.

Я вышел в коридор, прошёл мимо скамей, мимо мужиков в армяках и баб в платках, мимо дремлющего чиновника с газетой на коленях и спустился по лестнице.

Вышел на улицу. Дождь кончился, но тротуар был мокрый, и в лужах отражалось серое небо. Мимо грохотала конка, извозчик на углу ругался с разносчиком из-за какой-то мелочи.

У самого входа, чуть в стороне от ступеней, стоял Зуров. Он курил папиросу, держа её двумя пальцами, и смотрел куда-то в сторону. Когда я появился, он повернул голову. Наши глаза встретились. Он смотрел на меня секунду, может, две, потом медленно отвернулся и затянулся папиросой.

Я спустился по ступеням и зашагал в сторону Суворовского.

Я пришел домой, когда уже начинало смеркаться. Двор тонул в сизых сумерках.

Первой меня увидела Варвара. Она стояла у крыльца и, заметив меня, всплеснула руками.

— Батюшки! — выдохнула она. — Живой!

Тут из подъезда, как по команде, начали появляться люди. Графиня, за ней — Николай, со своей бодрой улыбкой. Из окна второго этажа высунулся Смородин, красный, потный, и замер с раскрытым ртом. Федор подошёл ближе, рожа любопытная, дальше некуда.

Они смотрели на меня так, будто я вернулся с того света. Или, по крайней мере, из Петропавловской крепости.

Я вздохнул.

— Всё в порядке. Давеча на Невском на моих глазах террорист пытался кинуть бомбу в чиновника. Меня вызвали как свидетеля. Дал показания — и отпустили. Вот и всё. Как я и говорил.

— Бомбу! — выдохнул Николай. — На Невском!

— Да, — сказал я. — Бомбу. На Невском. Средь бела дня.

— Люди-то живы? — спросила Графиня.

— Живы. Никто не пострадал. Бомбиста задержали.

Николай покачал головой с видом человека, который давно предвидел катастрофу.

— Я говорил! Говорил ведь! Времена-то какие! Среди бела дня, на Невском! Что дальше будет — страшно подумать!

— Ну, слава Богу, что вас-то не зацепило, — сказала Варвара. — А то мы уж тут и не знали, что думать. Когда полиция уводит — добром это редко кончается.

Смородин крякнул из окна и закрыл створку. Федор, убедившись, что ничего интересного больше не предвидится, развернулся и отправился по своим делам.

Жильцы разошлись. Быстро, деловито, как расходятся люди, убедившиеся, что пожар потушен и горело не у них.

— Поужинать можно? — спросил я у Графини.