так говорит! — раздался голос Николая. — Когда к себе вызывает! Свидетель, мол, ничего не бойся, пойдём спокойно! А на месте скажут, зачем на самом деле привели!

Рыжеусый городовой обернулся к нему.

— А ну тихо! — рявкнул он. — Много ты знаешь, как полиция говорит! Занимайся своим делом!

Николай втянул голову в плечи и замолчал.

Мы вышли на Суворовский. Шли молча. Я — впереди, городовые — по бокам, чуть позади. Прохожие оглядывались. Некоторые останавливались и провожали нас взглядами. Двое городовых при шашках, а между ними — молодой человек в потёртом сюртуке. Красноречивая картина.

С Суворовского свернули на Кирочную, с Кирочной — на Литейный. Здесь стало людно, и наша маленькая процессия перестала привлекать внимание. По Литейному громыхали конки, извозчики объезжали друг друга, расплёскивая лужи. Ветер нёс мелкий, почти невидимый дождь.

Здание окружного суда стояло на Литейном, в ряду казённых построек, — массивный четырёхэтажный корпус жёлтого камня, с колоннами по фасаду и высокими арочными окнами. Над парадным входом темнел имперский герб. У подъезда стояли несколько извозчиков; по ступеням поднимались и спускались люди в чиновничьих вицмундирах, адвокаты в сюртуках с портфелями, какой-то офицер с ординарцем.

Мы вошли через боковой вход. Длинный коридор с каменным полом, высокие потолки, запах бумаги. Стены выкрашены масляной краской в оттенок тёмно-зелёного, который встречается только в государственных учреждениях и нигде больше. На скамьях вдоль стен сидели какие-то люди — мужики в армяках, бабы в платках, мелкие чиновники с измятыми лицами. Кто-то дремал, кто-то тихо переговаривался.

Рыжеусый городовой провёл меня мимо нескольких дверей, остановился перед одной — обычной, без таблички — и постучал.

— Войдите! — раздался негромкий голос.

Кабинет оказался маленьким — два на три сажени, не более. Стол, два стула, шкаф с папками. Окно выходило во внутренний двор, и света давало мало. Горел электрическая лампа. На столе виднелся стакан остывшего чая с лимонной долькой.

За столом сидел человек в штатском. Лет сорока, с продолговатым сухим лицом и коротко подстриженными усами. Одет в тёмный сюртук, без мундира, без знаков отличия. Волосы гладко зачёсаны назад. Глаза серые, неподвижные, как у рыбы. Он смотрел на меня, не мигая. Неприятный взгляд. Смотрит, как на вещь. Как на документ, который можно перечеркнуть и выбросить.

— Дмитриев? — спросил он.

— Так точно.

— Садитесь. — Он кивнул на стул перед столом, потом повернулся к городовым. — Свободны. Подождите в коридоре.

Городовые вышли. Дверь закрылась.

— Моя фамилия Зуров, — сказал человек за столом. — Ротмистр Зуров, Санкт-Петербургское охранное отделение.

Охранка. Та самая, легендарная во всех смыслах слова. Не судебный следователь. Я сел на стул и положил руки на колени. Постарался, чтобы лицо ничего не выражало.

— Следователь немного задерживается, будет позже, — продолжил Зуров спокойным голосом. — А пока мне поручено предварительно опросить вас. Для ускорения процедуры. Потом следователю напишете то же самое. Экономия времени.

Он достал из ящика стола чистый лист бумаги, обмакнул перо и аккуратно вывел что-то в верхнем углу.

— Итак, Дмитриев Вадим Александрович. Мещанин. Суворовский проспект, дом восемнадцать, квартира двенадцать. Верно?

— Верно.

— Род занятий?

Я помедлил.

— В настоящее время без определённых занятий.

— Расскажите, что произошло вчера на Невском проспекте.

Я рассказал. Куда ж деваться! Коротко, сухо, без лишних подробностей. Шёл по Невскому. Увидел молодого человека, бегущего к карете с предметом в руке. Предмет был похож на бомбу — жестяной цилиндр. Бросился наперерез, повалил на землю, удерживал до прибытия полиции. Бомба при падении не взорвалась. Террорист был задержан городовыми. Я ушёл. Меня никто не останавливал. Скрываться я не собирался.

Зуров записывал, не перебивая. Железное перо скрипело по бумаге, лампа немного мерцала. Когда я замолчал, он дописал последнюю фразу и поднял голову.

— Вы сказали — молодой человек бежал к карете.

— Да.

— Бежал молча?

— Молча. Просто бежал. Я увидел предмет в его руке, похожий на бомбу, и схватил его.

Зуров отложил перо. Потёр переносицу указательным и большим пальцем. Потом посмотрел на меня каким-то другим взглядом. Доверительным, что ли.

— Вадим Александрович, — сказал он. — Я понимаю, что вы человек порядочный. Это видно. Поступок ваш — геройский, тут и спорить не о чем. Но вы, вероятно, понимаете, что дело это не простое. Покушение на чиновника — это государственное преступление. Будет суд. Будут адвокаты. Защитники. Вы знаете, какие сейчас адвокаты? Они любое дело вывернут наизнанку. Скажут: а может, он не покушался? Может, просто бежал? Начнут путать присяжных. Найдут сотни зацепок.

Он помолчал, давая мне время осмыслить.

— Поэтому нам очень важно, — продолжил Зуров, — чтобы показания свидетелей были… полными. Исчерпывающими. Не оставляющими сомнений. Вы понимаете?

— Пока понимаю, — сказал я настороженно.

— Вот и отлично. — Зуров пододвинул к себе бумагу. — Когда террорист бежал к карете — он что-нибудь кричал? Подумайте хорошенько, вспомните.

— Нет. Я уже сказал. Бежал молча.

— Молча, — повторил Зуров. — А вот другие свидетели утверждают иное. Они показали, что террорист выкрикивал: «Смерть самодержавию!» Вы могли не расслышать — шум улицы, крики, стук копыт. На Невском в это время людно. Вполне возможно, что вы просто не обратили внимания.

— Нет, — сказал я. — Я обратил внимание. Я был ближе всех к нему. Он бежал молча.

Зуров откинулся на спинку стула.

— Вадим Александрович, — произнёс он терпеливо, как учитель, объясняющий простую задачу тупому ученику. — Я сейчас объясню вам ситуацию. Дело — государственной важности. Покушение на чиновника четвёртого класса, у которого, между прочим, семья. Жена. Восьмилетний сын. Они стояли рядом и всё видели. Они могли пострадать. Мальчик до сих пор заикается. Этот террорист — часть организации, и нам нужно, чтобы суд прошёл безукоризненно. Чтобы ни один присяжный, ни один адвокат не усомнился. «Смерть самодержавию» — это прямое доказательство умысла. Политического умысла. Это переводит дело из разряда обычного в государственное, с другой квалификацией и другим приговором.

Он подвинул ко мне бумагу.

— Напишите собственноручно: «Хочу дополнить, что человек бежал к карете с криком 'Смерть самодержавию"». Больше ничего не прошу. То есть напишите правду.

— Этого не было, — сказал я.

— Было, — мягко возразил Зуров. — Просто вы не расслышали. Улица шумная. Я даю вам возможность вспомнить правильно.

— Вспомнить правильно, — повторил я. — Понятно. Но нет. Он бежал молча, и я напишу то,