Петербургский врач 2 - Михаил Воронцов

Петербургский врач 2

Глава 1

Парень ударил меня свободной рукой по лицу. Удар пришелся в скулу. Кулак у него был костлявый, жесткий, но бить он не умел. Мы покатились по мостовой. Булыжники впились в колени. Он извивался подо мной, хрипел, пытался дотянуться до жестяного цилиндра, выпавшего при падении и откатившегося на полметра. До бомбы, которая, по счастью, от удара не рванула.

Я навалился всем весом. Левой рукой вдавил его лицо в камень, правой перехватил руку и заломил за спину. Парень взвыл. Он был худым, мускулатура, как и подобает многим интеллектуалам, совершенно не развита. Плечевой сустав хрустнул. Я чуть ослабил хватку, чтобы не вывихнуть ему плечо окончательно.

— Пусти! — прохрипел он. — Пусти!

Лицо у него было молодое — даже моложе, чем мне показалось в первую секунду. Длинные темные волосы лезли в глаза. И глаза эти сейчас были совершенно безумными.

Бомба лежит в полутора шагах от нас. Не горит и не дымится. Взрываться, скорее всего, не собирается, хотя кто ее знает.

— Лежи, — сказал я ему тихо и надавил коленом между лопаток.

Вокруг стало оглушительно громко. Крик, визг, топот — всё одновременно. Женский голос, высокий, на одной ноте. Мужской бас: «Что это? Что это было⁈» Стук копыт — лошадь у кареты рвалась, кучер ее едва удерживал.

Я поднял голову. Мир вокруг пришел в движение. Семья, к которой бежал парень — мужчина в мундире, дама в темном платье, ребенок, все отшатнулись к стене дома. Мужчина прижимал к себе даму и ребенка, загораживая их своим телом, и лицо у него было серое, восковое. Лакей, распахнувший дверцу кареты, застыл.

Зевак было уже много — Невский проспект, середина дня. Большинство пятились, отступали к витринам и подъездам, но несколько человек наоборот подходили ближе, разговаривали. Толстый господин в котелке привстал на носки и вытягивал шею из-за чьей-то спины. Мальчишки-газетчики тоже были тут как тут.

— Господи Иисусе… — Старуха в черном платке мелко, торопливо крестилась, пятясь и не отводя глаз. — Господи, спаси и помилуй…

— Бомба! Бомба, черти! — заорал кто-то из толпы хриплым пропитым голосом.

— НАЗАД! — Крик перекрыл всё. — НАЗАД, МАТЬ ВАШУ! РАЗОЙДИСЬ!

Городовой. Громадный, в длинной шинели, с шашкой на боку. Он раздвигал толпу, как ледокол, своими широкими плечами и вытянутыми руками. Лицо красное, усы топорщатся. За ним бежал второй, с перекошенным от напряжения лицом. Дальше еще двое.

— Разойдись! — повторил первый городовой и выдернул из толпы того самого толстяка в котелке и отпихнул его так, что тот отлетел к фонарному столбу. — Кому сказано — назад!

Парень подо мной дернулся, попытался поднять голову.

— Вы будете прокляты в истории! — произнес он. Голос был сиплый, надтреснутый.

— Молчи, пожалуйста, — сказал я и еще чуть надавил коленом.

Один из городовых вытащил из-за пояса тяжелые, железные, с ржавым ключом на цепочке наручники.

— Давай, Никитин, — буркнул первый. — Только осторожно.

Я отпустил запястье парня и поднялся. Колени ныли. Полицейские быстро проверили его карманы, и, ничего не найдя, защелкнули наручники. Парень уже не сопротивлялся — то ли потерялся от всего, то ли понял, что все бессмысленно. Его подняли на ноги. Он был ниже меня на полголовы. Из разбитой брови текла кровь — тонкая дорожка по виску и щеке. Он смотрел в сторону кареты и губы у него шевелились — то ли молился, то ли проклинал.

Двое городовых быстро увели его. Толпа расступалась перед ними, как вода.

Усатый городовой остался на месте. Он уставился сначала на меня, потом на жестянку рядом на мостовой. Лицо у него дернулось.

— Это что? — спросил он, будто сам этого не знал.

— Бомба, как я понимаю, — сказал я. — Не камень. Вы бы приняли какие-то меры, что ли. Кто его знает, что еще может случиться.

Городовой сглотнул. Сделал шаг назад, потом остановился — видно, сообразил, что пятиться при народе нельзя.

— Не трогать! — рявкнул он уже в толпу и снова повернулся ко мне. — Ты кто таков?

— Случайный прохожий, — ответил я.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Документы есть?

— Я, черт побери, не дал случиться смертоубийству, — разозлился я, — а ты смотришь на меня, как на бомбиста! Все у меня есть!

На физиономии полицейского появилось немного виноватое выражение.

— Извини, — произнес он, — если ты и впрямь спас людей. Я был далеко, этого не видел. Работа такая — не верить никому. Но ты все-таки похож на тех, кто тех, кто бомбами кидается.

— Я случайный прохожий, — повторил я. — Этот человек бежал к карете с бомбой. Я его перехватил. Вот бомба, вот человек. Остальное — не ко мне.

Бомба осталась лежать на мостовой. Вокруг нее и нас образовалось пустое пространство метров в семь-восемь, которое никто не решался нарушить.

К нам подбежал невысокий, плотный, с аккуратной бородкой унтер-офицер.

— Сейчас прибудет сапер из гарнизона, — сказал он спокойно, деловито, как будто бомбы на Невском были для него чем-то ежедневным. — До того — не трогать, не подходить. Кто тронет — под суд пойдет, даже если не взорвется.

Он снял шинель и накрыл ею жестянку. Получился невысокий серый холмик на мостовой, словно там поработал крот.

— Расходитесь! — крикнул он в толпу. — Нечего тут глазеть! Расходитесь!

Но толпа не расходилась. Толпа стояла, гудела, перешептывалась.

— Террорист!

— Бомбист!

— А кто это его…

— Какой-то штатский…

— Где? Который?

— Он, наверное, из охранки, специально следил за бомбистом… Они так всегда делают!

Я отступил на шаг. Потом еще на шаг. Повернулся и пошел — не быстро, не медленно, обычным шагом, как человек, которому просто нужно на другую сторону улицы. Вжался в поток прохожих на тротуаре — тех, кто шел по своим делам и даже не заметил происшествия, или заметил, но не остановился. Таких в Петербурге всегда большинство.

Никто меня не окликнул. Никто не схватил за рукав.

Вот и отлично. Мне фигурировать в газетных рубриках «происшествия» и давать показания в полиции совсем не хочется. Разберутся здесь и без меня.

Я свернул в первый же переулок и прибавил шагу. Костяшки болели —