Глаза Зурова сузились.

— Вы понимаете, — произнёс он другим голосом, — что ваш отказ выглядит очень странно? Человек совершил подвиг — и вдруг не хочет помочь следствию. Не хочет дать полные показания. Не хочет, чтобы террорист получил заслуженное наказание. Это наводит на размышления, Дмитриев. На нехорошие размышления.

— Я не отказываюсь помочь следствию. Я отказываюсь лгать.

— Лгать? — Зуров усмехнулся. — Лгать… Интересное слово для человека без определённых занятий, без рекомендаций, который ушёл с места происшествия, не дождавшись полиции. Который, по собственному признанию, совершенно случайно оказался рядом с бомбистом. Вы знакомы с задержанным, Дмитриев?

— Нет… что вы вообще такое спрашиваете⁈

— Точно? — Зуров подался вперёд. — Точно не знакомы? Потому что ваше поведение — поведение человека, который пытается выгородить подельника.

Кровь ударила в лицо. Я сжал зубы.

— Это нелепость, — сказал я. — Я задержал его. Своими руками.

— Всякое бывает, — Зуров пожал плечами.

— Бомба упала на мостовую, — процедил я. — Она могла взорваться. Я рисковал жизнью.

— Уже бывало, что подельники бомбистов в последний момент мешали им. Нервы не выдерживали, совесть взыграла. Но они все равно виноваты. — сказал Зуров

И добавил, глядя мне в глаза.

— Вот что, Дмитриев. Раз вы не желаете давать правдивые показания, раз вы упорствуете в своей версии, которая расходится с показаниями других свидетелей, — я вынужден принять меры. Вы задержаны.

— На каком основании?

— Подозрение в даче ложных сведений. — Зуров встал и одёрнул сюртук. — Посидите несколько дней в камере, подумайте. Вспомните. Память — штука ненадёжная, она иногда освежается за решеткой. А потом мы решим, как быть дальше. Может, возбудим уголовное дело по статье о лжесвидетельстве. Другие свидетели — все до единого — подтвердили, что террорист кричал «Смерть самодержавию». Вы — единственный, кто утверждает обратное. Подумайте, Дмитриев, на чьей стороне вы хотите оказаться.

Он подошёл к двери и открыл её.

— Ермилов! Зайдите.

В дверном проёме возник рыжеусый городовой.

* * *

Глава 4

И тут дверь за спиной Ермилова вдруг распахнулась шире, и в кабинет вошёл ещё один человек. Невысокий, плотный, лет пятидесяти пяти, в тёмном сюртуке хорошего сукна. Лицо широкое, спокойное, с короткой седеющей бородкой и густыми бровями. Глаза карие, внимательные, без того рыбьего холода, что был у Зурова. Скорее просто усталые.

Он окинул взглядом кабинет — меня на стуле, Зурова у двери, достающего наручники Ермилова, и остановился.

— Что тут происходит? — спросил он негромко.

Зуров выпрямился.

— Свидетель по делу Дашкова, — сказал он. — Дмитриев. Отказывается давать показания в соответствии с фактами. Упорствует. Я принял решение задержать его до выяснения.

— До выяснения чего?

— Обстоятельств. Его поведение вызывает подозрения. Возможна связь с организацией.

Вошедший посмотрел на Зурова долгим взглядом. Потом на меня. Потом снова на Зурова.

— Какие камеры? — сказал он. — Не надо никаких камер. Сначала я с ним поговорю, а потом будет ясно, что делать.

— Он отказывается подтвердить, что террорист выкрикивал политические лозунги, — нахмурился Зуров.

— Вот как, — произнес вошедший.

Голос его стал жёстче.

— Никаких камер, Зуров. Это я здесь решаю, кого задерживать, а кого — нет. Не охранное отделение. Мы с вами это уже обсуждали.

Зуров стиснул челюсти. Желваки обозначились под кожей. Несколько секунд он молчал, потом коротко кивнул.

— Как скажете.

— Именно так. — Вошедший повернулся ко мне. — Дмитриев, пойдёмте со мной.

Я встал. Ермилов посторонился, пропуская. Зуров остался у стола, глядя мне в спину. Я чувствовал его взгляд, как чувствуют сквозняк из незакрытого окна.

Мы шли по коридору. Незнакомец шёл неспешно, даже немного вразвалку. У одной из дверей, за несколькими коридорными поворотами он остановился, достал ключ и отпер замок. Кабинет был заметно просторнее зуровской каморки. Два окна, выходящие на улицу, а не во двор, то есть света побольше. Стол, обтянутый зелёным сукном. Книжный шкаф с рядами переплетённых томов. На стене — портрет государя, как положено, и литография здания Сената. Чернильный прибор из малахита. Пепельница, в которой лежала недокуренная папироса.

— Садитесь, — он указал на стул.

Я сел. Он прошёл за стол, опустился в кресло, потёр ладонью подбородок и посмотрел на меня.

— Моя фамилия Лыков. Надворный советник Лыков Пётр Андреевич, судебный следователь по важнейшим делам Санкт-Петербургского окружного суда. Дело бомбиста Дашкова о покушении на жизнь действительного статского советника Рахманова Николая Петровича и его семьи веду я. Не охранное отделение, не ротмистр Зуров, не кто-либо ещё. Я! Зуров просто мне помогает. Выполняет мои поручения. Вам это понятно?

— Понятно.

— Хорошо. — Он открыл ящик стола, достал папку, полистал. — Расскажите мне, что произошло между вами и Зуровым. Почему он хотел вас арестовать?

— Он потребовал, чтобы я написал в показаниях, будто террорист, когда бежал к карете, кричал «Смерть самодержавию». Этого не было. Террорист бежал молча. Я отказался это писать. Зуров сказал, что все остальные свидетели подтверждают крик, что я единственный, кто утверждает обратное, и что мой отказ подозрителен. Пригрозил обвинением в лжесвидетельстве. Затем объявил, что я задержан.

Лыков слушал, чуть наклонив голову. Когда я замолчал, он побарабанил пальцами по сукну.

— Эх, — устало сказал он. — С охранного отделения вечно бегут впереди паровоза. Не слишком вникая. Доказательств по делу Дашкова хватит и без этого крика — бомба, свидетели, задержание на месте, показания жандармов. Лишнего нам не надо. Зуров должен своей головой думать, что будет, если свидетель на суде заявит, что его принуждали к определённым показаниям, или его адвокаты собьют с толку. Об этом все газеты напишут!

Он усмехнулся.

— Если не у нас, то в Европе. Представляете? Дело само по себе крепкое, ясное, а один не в меру ретивый жандарм может всё испортить. — Он покачал головой. — Ладно. Расскажите мне с самого начала, как всё было. Не волнуйтесь и не торопитесь.

Я рассказал. Так же, как Зурову,

Что я шёл по Невскому, увидел молодого человека, который бежал к карете. В руке — жестяной цилиндр. Рядом с каретой стояла семья — мужчина в мундире, дама, ребёнок. Бросился наперерез, повалил на мостовую. Бомба (больше ничем тот предмет быть не мог) выпала из рук, откатилась,