Бриллиант. Слетов знает о плане, но держит дистанцию — не хочет оставлять следов, если провалится или схватят. Двое технических, те, кто собирают снаряд. Фамилии и адреса передам отдельно, при следующей встрече.

— Есть кто-то, кто сомневается?

Азеф чуть наклонил голову, как будто прислушиваясь к чему-то.

— Горский. Он считает, объект слишком крупный. Что последствия будут непредсказуемые. Что это подставит партию под удар, какого ещё не было.

— Когда?

— Они хотят октябрь. — Азеф помолчал. — Я могу сдвинуть. Есть предлоги — подготовка не завершена, нужна дополнительная разведка маршрута, еще что-нибудь. Они послушают.

— Нам нужен точный день. Минимум за сорок восемь часов.

— Сообщу. Как обычно.

Человек за столом положил карандаш. Потёр переносицу.

— Возможность задержания?

— На этапе перевозки. Можно перехватить в пути.

— Это вас не выдаст?

Азеф посмотрел на собеседника. Маленькие тёмные глаза не мигали.

— Если задержание произойдёт после того, как груз выйдет из-под моего непосредственного контроля, — нет.

— А если акция состоится?

Азеф не ответил сразу. Он сидел неподвижно, и только пальцы его правой руки медленно постукивали по столу — большой палец, указательный, средний, безымянный, — как пианист, разминающий кисть.

— Тогда, — сказал он, — доверие ко мне возрастёт многократно. Я буду знать практически всё. Каждое имя. Каждый адрес. Каждый план.

В комнате стало тихо. Лампа горела ровно. Тень от абажура лежала на потолке неподвижным тёмным пятном. Где-то далеко, за стенами, за переулком, за Карповкой прогудел пароходный гудок — протяжный, низкий, тоскливый.

Человек за столом сложил бумагу и убрал во внутренний карман.

— Нужен список всех участников съезда в декабре. Полный. С адресами, где проживают в Петербурге.

— Подготовлю.

— Адреса типографий и имена печатников.

— Две типографии. Одна на Коломне, вторая на Выборгской стороне. Работают по ночам.

— Нам нужны точные адреса.

— Конечно. Будут.

Человек за столом достал из кармана пальто конверт. Не толстый, не тонкий — обычный канцелярский конверт без надписи. Положил на стол и пододвинул к Азефу.

Азеф взял конверт. Не открыл и не пересчитал деньги. Просто убрал во внутренний карман. Спокойным, привычным движением.

Он встал. Снова скрипнул стул. Взял шарф с кровати, намотал на шею. Застегнул пальто.

Человек за столом остался сидеть.

— До следующей встречи, — сказал Азеф.

Он вышел. Шаги, тяжёлые и неторопливые, удалились по лестнице и стихли.

Человек за столом посидел ещё минуту. Потом прикрутил фитиль лампы до конца. Огонёк дёрнулся и погас. В темноте тлел красный кончик фитиля, пахло керосиновым дымом.

Он поднялся, застегнул пальто и вышел в коридор.

Замок щёлкнул дважды. В квартире стало темно и пусто, и только за стеной продолжал кашлять чахоточный сосед.

* * *

…Утром я первым делом купил у газетчика на углу с Четвёртой Рождественской «Петербургский листок» за две копейки и тут же, стоя у фонарного столба, развернул.

Происшествие на Невском держалось в газетах уже несколько дней. «Расследуется дерзкое покушение на действительного статского советника Н. П. Рахманова». Заметка была короткая, без подробностей, без моей фамилии — и слава богу. Дальше шли обычные петербургские новости: война с Японией, заседание городской думы, реклама «Эликсира доктора Шольца от нервного истощения» и объявления.

Объявления меня и интересовали.

Я перелистнул на последние страницы. Мелкий шрифт, убористые столбцы. «Требуется приказчик в мануфактурный магазин». «Уроки французского языка, цена по соглашению». «Продаётся рояль фирмы Беккер, мало бывший в употреблении».

Но я искал медицину.

«Курсы повивальных бабок при Надеждинском родильном доме. Приём прошений — до 1 октября».

Нет. Не то. Повивальная бабка из меня не получится точно.

«Школа фельдшериц и фельдшерских учениц Общества Красного Креста».

Фельдшериц. Женские курсы. Мимо. Разве что переодеться в женское платье и раздобыть новые документы. Наверняка такое было в какой-нибудь комедии, но мне не подходит.

«Приготовительные фельдшерские курсы при Обуховской больнице. Обучение ротных фельдшеров и вольнослушателей. Справки — канцелярия больницы, Фонтанка, 106».

Вот оно. Обуховская больница — одна из крупнейших городских больниц, подчинённая Петербургской городской думе, а не военному ведомству и не Министерству внутренних дел. Городская дума — это совсем другое начальство. Извеков-старший сидит в Департаменте полиции, и руки у него длинные, но городское самоуправление — отдельная структура. Другие люди, другие связи, другие деньги. Шанс, что Извеков дотянется сюда есть, но он куда меньше.

Фельдшерские курсы. Экстернат. Должно быть проще, чем испытание на звание лекаря. Ниже уровень, меньше формальностей, меньше амбиций у проверяющих. Фельдшеров в Петербурге не хватает — это я знал прекрасно. А они нужны при фабриках, при участковых лечебницах, при ночлежных домах. На фельдшерское место не выстроится очередь из сыновей тайных советников.

Я сложил газету, сунул под мышку и пошёл обратно.

Дома я быстренько переоделся. Тот же лучший сюртук, та же чистая сорочка. Причесался, проверил в зеркале — синяк на скуле уже желтел, что придавало мне вид не столько бандитский, сколько потрёпанный жизнью. Ну и ладно.

Деньги. Курсы наверняка платные. Я пересчитал всё, что имелось. Тридцать шесть рублей с мелочью — должно хватить… Городская дума содержала Обуховскую больницу, но содержала наверняка скупо, и любые курсы при ней собирали плату за обучение, иначе не сводились бы концы с концами. Сколько именно — я не знал. Рублей десять-пятнадцать за полугодие? Двадцать? Больше? Если больше — буду торговаться, вдруг смогут снизить цену. Или просить рассрочку. Разберусь как-нибудь.

Я застегнул сюртук на все пуговицы и вышел.

Путь от Суворовского до Фонтанки, 106 занял полчаса пешком. Через Невский, по Владимирскому, далее дворами на Загородный и к реке. Утро было холодным, но сухим — редкость для осеннего Петербурга. Небо стояло высокое, бледное, и по Фонтанке плыла баржа с дровами, тяжело оседая в воде.

Обуховская больница открылась мне за поворотом набережной — длинный трёхэтажный корпус казённого вида, с жёлтой облупившейся штукатуркой и рядами одинаковых окон. Над парадным входом — вывеска с императорским гербом и надписью: «Обуховская больница Санкт-Петербургского городского общественного управления». Чугунная ограда отделяла территорию от набережной, за оградой виднелся обширный двор с несколькими флигелями, хозяйственными постройками и приземистой часовней. У ворот стояла карета с красным крестом на дверце — больничная, для перевозки тяжёлых.

Я вошёл во двор. Пахло карболкой, кухней и прелой листвой. По двору шла санитарка с огромным мешком, у флигеля курили двое. Больница жила своей утренней жизнью.

К парадному входу я не пошёл — мне нужна была не приёмная и не палаты, а канцелярия