— Ты меня похищаешь!

— Он. Сделал. Тебе. Больно? — Не дожидаясь ответа, Калеб хватает меня за руку, поворачивая так, чтобы рассмотреть её — на слово он мне явно верить не собирается. — Везучий ублюдок, — бормочет он, закончив осмотр. Он изучал мою руку так, словно нашел редчайший в мире алмаз... и, к счастью для Джека и самого Калеба, не нашел ни одного синяка.

У Калеба явно не хватает винтика в голове, а может и двух. Скорее, всех сразу.

Я понятия не имею, что бы он сделал, как далеко зашел бы, если бы Джек оставил след на моем теле.

В мире, полном безразличия, необязательных людей, посредственности и отношений, где двое просто пялятся в экраны и, может быть — только может быть — случайно касаются друг друга руками, потянувшись за чипсами, есть что-то очень, очень притягательное и даже лестное в мужчине, который идет до конца.

И под «идет до конца» я, кажется, имею в виду — совершенно помешался от ревности.

— Как ты меня нашел?

— Разве это важно? — спрашивает он вопросом на вопрос.

— Откуда ты узнал, где я? — пробую я еще раз.

— Никаких вопросов, — ворчит он, крайне раздраженный. Он втыкает передачу и вжимает педаль газа в пол. Мы срываемся с места как ошпаренные, но куда — я не имею ни малейшего понятия.

Однако любопытство взяло верх, и я, кажется, с нетерпением жду возможности это выяснить.

7

КАЛЕБ

Я доверяю своему чутью и всегда следую за ним... кроме того случая, когда я сдержался в этом проклятом офисе авиакомпании, пока она проходила собеседование. Я отступил, прикусил язык и закончил интервью окольным путем. Это не в моем стиле. Либо прямо в лоб, либо никак.

Если нужно идти на конфликт — я пойду. Для меня это вообще не проблема.

И после того как я почувствовал, что сегодня один раз уже сам себе подрезал крылья, я не собирался совершать ту же ошибку дважды... особенно когда другой мужчина распустил руки и трогал то, что принадлежит мне.

Её. Мою женщину.

Я торможу перед своим домом; напряжение в воздухе такое, что хоть ножом режь. И как бы сильно мне ни хотелось забрать у неё то, что, я молю Бога, она никогда не отдавала другому, я знаю: она должна отдать это мне сама.

Добровольно. Или никак.

Мои пальцы сжимают руль так сильно, что, клянусь, я слышу треск не только кожаной оплетки, но и самого обода. Одна мысль о том, что она здесь, так близко к моему порогу, заводит меня до предела. Мой член стоит прямо и жестко, как флагшток у участка. Она нужна мне как воздух. Мне нужно коснуться её губ, почувствовать их вкус... и не только губ, а каждого сантиметра её тела.

Я хочу, чтобы мой язык ласкал кончики её тугих сосков, хочу впиться ртом в её грудь, но прежде я покрою поцелуями её шею и ключицы.

А когда я закончу... Мои мышцы напрягаются от одних только мыслей о том, как быстро я расправлюсь с этой блузкой, как буду спускаться поцелуями к её цветнику, вылизывая то сладкое, нежное место между её бедер, и познаю рай, припав к источнику вечной юности.

И да, я буду пить из него, потому что она кончит. Я об этом позабочусь.

Я буду лизать её щелку, погружать язык глубоко внутрь и трахать её своим лицом.

Я чувствую, как смазка выступает на головке моего члена, и глушу мотор, едва сдерживаясь, чтобы не взорваться, как школьник на первом свидании... одетый по полной форме и мечтающий о том, что ему перепадет, если повезет.

И я — самый везучий человек в мире, просто потому что она у меня есть. Здесь. Сейчас. Навсегда.

— Где мы? Я здесь не живу.

Будешь жить, сладкая. Очень скоро.

— Небольшая остановка, — говорю я. Замолкаю, глядя на неё, но она молчит. Я всё же уточняю, просто чтобы убедиться, что она участвует во всем этом по своей воле. — Ты не против?

— Я пока не знаю, что... эта остановка... за собой влечет.

— Зато я могу сказать тебе, чего она не влечет. Тебе не придется толкать тележку по проходу самолета. Не придется тянуться через двух пассажиров, тыча им грудью в лицо, пока твоя тесная форменная блузка из последних сил сдерживает твое совершенство, а какой-нибудь озабоченный придурок пытается подсмотреть то, что ему не принадлежит. И другой козел не будет пялиться на твою задницу, пока ты ходишь туда-сюда по проходу. И очередной подонок не будет разглядывать твою грудь, когда ты потянешься убирать сумки на багажную полку, задрав руки и выставив свои идеальные титьки, которые заставили бы взрослого мужика плакать от восторга.

— И всё это потому, что мне будет лучше с мужчиной, который так выражается? — спрашивает она.

— Я говорю правду. Не приукрашиваю. Именно об этом думают мужики.

— Это то, о чем думаешь ты.

— Чертовски верно, но только когда дело касается тебя. И раз уж мы прояснили вопрос с авиакомпанией, давай проясним и другое. Ты не будешь разгуливать в купальнике только для того, чтобы кучка папаш вдруг начала вызываться забирать детей с уроков плавания, или что там за хрень происходит в YMCA, лишь бы поглазеть на инструкторшу. Это почти то же самое, что подкатывать к няне, а это, между прочим, тоже табу. Я этого не допущу. Ни за что.

— Жизнь устроена иначе. Ты что, думаешь, на дворе пятидесятые? Хочешь, чтобы я сидела на кухне босая и беременная?

— Это было бы идеально, но если у тебя есть мечты, можешь быть уверена: я помогу тебе осуществить каждую из них... до тех пор, пока ты даешь мне семью, которую я хочу с тобой построить.

Она замолкает, склонив голову и изучая меня, переваривая мои слова.

— Что с тобой не так?

— С тех пор как я встретил тебя — всё. Всё, потому что ты — это воплощение правильности, и ты не моя. Но ты будешь... скоро.

Мой взгляд скользит вниз по её лебединой шее, прежде чем я заставляю себя снова посмотреть ей в глаза. Я будто в тумане войны: в ушах звенит, и я вижу только цель перед собой. Ничто другое не важно, кроме неё. То, что она сейчас со мной, вызывает чувство, будто я проваливаюсь в бездну. Но это бездна чистого экстаза.

Проходит долгая минута тишины. Сказано достаточно. Я выразился предельно ясно, и самое главное —