она не отвергла мои слова. И хотя я не свожу глаз с её зрачков — то расширяющихся, то сужающихся, — я не могу не заметить, как её соски отчетливо проступают под блузкой; они так затвердели, что ими можно резать стекло.

— Ты ведь понимаешь, что несмотря на мой возраст и отсутствие опыта во многом, я всё же взрослая? — Прежде чем я успеваю ответить, она продолжает: — Конечно понимаешь, ты же коп и можешь разузнать что угодно о ком угодно. Значит, ты знаешь о моей семье, точнее, о её отсутствии. Знаешь, что я фактически вырастила себя сама. Знаешь, что мать видит во мне обузу во всем, кроме государственных подачек. Ты понимаешь, во что ввязываешься?

Я разворачиваюсь в кресле и беру её лицо в ладони. Она слегка дрожит, но я не могу остановиться.

— А ты понимаешь, что твое прошлое для меня не имеет значения? Важно лишь то, что оно — именно прошлое. Оно кончилось. Твоя жизнь — здесь, сейчас и в будущем. И да, тебе никто не нужен... и это еще одна причина, по которой я так чертовски сильно тебя хочу. Ты боец, как и я. Ты выжившая, как и я. Ты не сдаешься... как и я. Видишь закономерность? Мы одинаковые. Мы — идеальная пара. Скажи мне, что я не прав, — вызываю я её. — Ну же, скажи.

Она опускает взгляд на рычаг передач, избегая меня, потому что знает: я прав.

— Я слушаю, — подначиваю я.

Её губы медленно приоткрываются, но слова не выходят. Боже, как мне хочется наклониться и попробовать её на вкус, провести языком по этим пухлым губам — абсолютно натуральным. Ни миллиграмма коллагена. Просто свежая, чистая, невинная девушка. Моя девочка. Моя женщина. Мое всё.

У неё вырывается тихий стон, кажется, она вот-вот что-то скажет, но слова застревают в горле. Я смотрю на её рот, бросая ей вызов доказать мою неправоту. Но чем дольше я смотрю на её губы, тем отчетливее представляю её на коленях передо мной: как она принимает мой член до самого основания, как я широко раздвигаю ей рот своими дюймами, пока она давится моей длиной.

Как она пробует меня на вкус после того, как я попробую её.

Я понятия не имею, как в её ротике поместится мой бешеный стояк, который у меня всегда, когда она рядом или когда я думаю о ней.

Но, черт возьми, поместится. Она примет меня всего, так же как я уже принял её всю. Я, блядь, боготворю землю, по которой она ходит.

— Давай-ка зайдем внутрь на минуту.

— А если я хочу домой? — возражает она.

— Твою дверь еще не доделали.

— Это был ты!

— Чертовски верно. Кто еще не сможет уснуть, зная, что ты не в безопасности? Кто еще потратит всё до последнего цента, лишь бы никто не смог причинить тебе вред? Кто еще променяет остаток своей жизни, каждую секунду на этой земле, всего на одну минуту с тобой? — Я замолкаю. Она молчит. — Я жду ответа.

Снова тишина, пока она не выдает:

— Ты ждешь, чтобы я ответила, или чтобы я зашла с тобой внутрь? — Она хихикает над собственной шуткой, и, черт, это бьет меня прямо в сердце.

— Именно. Я устал ждать, — говорю я с довольной ухмылкой во всё лицо. Даже не утруждая себя тем, чтобы выйти из машины и обойти её, я тянусь через центральную консоль, подхватываю её за бедра и пересаживаю к себе на колени.

— Эй! — притворно протестует она. Но прежде чем она успевает возмутиться снова, я прижимаю её голову к изгибу своей шеи, кладу руку ей на затылок, прикрывая её, и осторожно выбираюсь из машины.

И вот она снова у меня на плече. Но на этот раз мы не покидаем место преступления — того самого, которое я сам же и совершил.

Мы входим на место преступления, которое еще только предстоит совершить. Я украду её у этого мира, у каждого мужчины, который имел шанс все эти годы и оказался недостаточно умен, чтобы им воспользоваться. Чтобы надеть ей кольцо на палец и привязать к себе. Навсегда. Рядом со мной.

Там, где ей и место. И как только она там окажется, я сделаю так, чтобы её живот округлился от нашего первого ребенка. Вот тогда она станет моей... навсегда. Без всяких «если» и «но».

Моя.

8

КЛАРА

— Воды? — спрашивает он через плечо, уже на полпути к кухне.

Я хочу ответить, но язык словно прирос к гортани. Вместо слов я просто киваю. Сейчас я не способна общаться с помощью рта, хотя именно рот — это то, чем мне хочется «общаться» больше всего на свете. Но не для разговоров.

Для поцелуев. Для... исследований. Чтобы... сосать.

Калеб быстро возвращается с двумя стаканами воды, в каждом — по одному крупному кубику льда. Один он оставляет себе, а второй протягивает мне. Я едва могу его взять, потому что его пальцы полностью обхватывают стекло.

Я принимаю стакан обеими руками и забираюсь на его на удивление удобный диван, поджав колени и отведя их в сторону — не хочу выставлять себя напоказ. Не хочу, чтобы он подумал, будто я легкодоступная, хотя это совсем не так. Совсем. Но когда дело касается его, моя защита стремительно тает, а стены рушатся.

— Он кажется новым, — говорю я, проводя рукой по шоколадной коже дивана.

— Ему три года, но я почти не бываю дома. Я чаще спал за столом или на койке в участке, или в водительском кресле патрульной машины, чем на этом диване и кровати вместе взятых.

Я киваю и делаю глоток, надеясь, что холодная вода из холодильника потушит пожар, бушующий во мне. Кожа словно под напряжением, сердце гонит кровь со скоростью мили в минуту.

Кажется, Калеб чувствует то же самое — он приоткрывает окно, но это слабо помогает сбить пламя.

Мой взгляд скользит по его телу, и, прежде чем я успеваю отвернуться, я замечаю его желание, которое изо всех сил пытается вырваться из плена брюк. Он собирается сесть рядом, но слегка морщится и остается стоять, прикрывшись креслом «La-Z-Boy» — ровно настолько, чтобы я не пялилась в упор на его каменный стояк, умоляющий об освобождении из джинсовой тюрьмы.

Из-за меня. Из-за неопытной девчонки, которая почему-то — по непонятным причинам — заставила горячего копа вожделеть её так, как никого другого.

Чем больше я пытаюсь это осознать, тем яснее понимаю: