Чарльз Линдберг упомянул о том, что он вместе с адвокатом Брикенбриджем находился в доме Кондона, когда тому доставили письмо похитителей. Произошло это около 20:00 — в это время почтальоны по домам уже не ходят. Линдберг поинтересовался у Кондона, кто же привёз конверт, не курьер ли часом? (курьерскую доставку можно было проследить — именно этим и объяснялся вопрос). Кондон ответил, что письмо привёз какой-то таксист, который сразу же уехал. В ту минуту Линдберг не придал услышанному особого значения, но впоследствии, вспоминая с Брикенбриджем события того вечера, он неожиданно поймал себя на мысли, что около 20:00 такси к дому Кондона не подъезжало и никто в дверь не звонил. Адвокат полностью подтвердил показания Чарльза Линдберга. Сказанное ими, при условии правдивости и точности, могло означать одно: Кондон не получал в 20:00 письменных инструкций от преступников, он их имел на руках загодя.

Джон Кондон, появившийся в «деле Линдберга» в роли эдакого доброго и бескорыстного самаритянина, в какой-то момент превратился в подозреваемого. Причём метаморфоза эта обосновывалась настоящим букетом разнообразных и весьма убедительных доводов. Хотя Кондон старательно придерживался образа старичка-добрячка, в действительности это был человек малоприятный и грубый, ихз числа тех, о ком говорят с камнем за пазухой.

Сотрудники ФБР, собирая информацию о Кондоне, сделали и иные любопытные и совершенно неожиданные открытия. Уже в середине 1920-х годов благообразный дядечка демонстрировал неприятную привычку облачаться в женские наряды; в школьных спектаклях он неизменно играл женские роли. Учитывая наличие кустистых усов и далеко не юношеский возраст — а Кондону тогда было уже далеко за 60! — это увлечение выглядело неуместным и совершенно не смешным.

Другое увлечение оказалось связано с интересом седовласого дедушки к детским спортивным мероприятиям. Он сам объяснял это тем, что когда-то в далёкой молодости — ещё в 1880-х годах! — тренировал школьную команду по американскому футболу и знает толк в спортивной педагогике. Кондон не просто сидел на трибуне, наблюдая за игрой чужих детей, но пытался под каким-нибудь благовидным предлогом проникнуть в раздевалки, в том числе и девичью. Это поведение до такой степени раздражало родителей детей, что они при появлении Кондона на стадионе вставали на пути к раздевалкам и не позволяли учителю физики приблизиться к дверям.

Более того, при попытке проникнуть в девичью раздевалку Кондона задерживала охрана «Мэдисон-сквер гарденс»! Охранники этой спортивной арены знали Кондона в лицо в числе некоторых других известных им фетишистов.

Как оказалось, почтенный учитель физики вышел на пенсию совсем не добровольно. Он был готов работать и дальше, но… после очередного увольнения — а увольняли его обычно после 2—3 лет работы — он попросту никуда не смог устроиться. Его уже слишком хорошо знали в нью-йоркских школах и репутация Кондона была столь отвратительна, что даже при наличии вакансий администрации учебных заведений отказывались иметь с ним дело. Лишь убедившись в том, что работу преподавателя в Нью-Йорке он уже не получит, Кондон в 1928 году, в возрасте 68 лет, обратился к администрации учебного округа за назначением пенсии. Если бы не явный бойкот, объявленный педагогическим сообществом, Кондон без сомнения продолжал бы проявлять свои таланты на учительской стезе.

Вся эта информация вкупе с нелогичными действиями Кондона во время передачи выкупа и странными обстоятельствами его первоначального появления в этом деле совершенно неожиданно превратило добровольного посредника в одного из наиболее перспективных подозреваемых. Со второй половины апреля домашний телефон Кондона был поставлен на прослушивание, а вся корреспонденция «мистера Джафси» стала подвергаться перлюстрации. Все люди, с которыми он контактировал, немедленно попадали под полицейскую проверку. В мае полиция Нью-Йорка получила ордер на обыск квартиры Кондона. Детективы надеялись найти деньги, выплаченные похитителю, те самые «золотые» сертификаты, к передаче которых Кондон имел прямое отношение. Обыск был столь дотошен, что в квартире Кондона были сорваны со стен обои и вскрыты потолочные перекрытия. Обыск, однако, ничего не дал.

Между тем, когда стало ясно, что попытка выкупа, предпринятая 2 апреля, потерпела полное фиаско, до Линдберга дошли слухи о появлении нового посредника — на этот раз якобы «настоящего».

К Чарльзу Линдбергу обратился известный на Восточном побережье США католический епископ Х. Добсон-Пикок, сообщивший о том, что один из его прихожан имеет контакт с похитителями. По версии епископа, дело выглядело следующим образом: в похищении Линдберга-младшего участвовали две банды киднэпперов, действовавшие автономно. Одна из них осуществляла похищение непосредственно, другая — обеспечивала размещение и питание похищенного младенца. По словам епископа, честный прихожанин поддерживал контакт именно со второй бандой. Самих преступников упомянутый прихожанин никогда не видел, поскольку имел выход на них через некую женщину по имени Хильда.

Епископ Добсон-Пикок был хорошим знакомым семьи Морроу и потому заслуживал особого к себе отношения. Достоверность сообщённых им сведений подкрепил адмирал Гай Хэмилтон Баррадж, личный друг Чарльза Линдберга. Адмирал и лётчик познакомились еще в 1927 г., когда Баррадж на флагманском корабле Атлантической эскадры перевозил Линдберга из Франции в США после триумфального перелёта последнего в Европу. Минувшие с той поры пять лет только сблизили этих людей. Линдберг знал Барраджа как честного и бескорыстного человека и не имел ни малейших оснований не доверять ему.

Взвесив все эти соображения и проконсультировавшись со своим адвокатом, Чарльз Линдберг заявил, что готов встретиться с посредником, о котором рассказывали епископ и адмирал. Оказалось, что речь идет о судостроителе Джоне Хугесе Куртисе, владельце судоверфи из г. Норфолк. Линдберг впервые увиделся с ним 18 апреля 1932 г. и заявил, что согласится на передачу денег лишь при условии немедленного возращения ребёнка. Куртис обещал довести эту информацию до сведения киднэпперов, с которыми он якобы в течение апреля несколько раз встречался в разных городах на Атлантическом побережье США.

Так закончился апрель, и миновала первая декада мая 1932 г.

Утром 12 мая 1932 г. шофёр 1,5-тонного грузовичка Уильям Аллен остановил свою машину на обочине дороги из небольшого посёлка Вертсвилл в Хоупвелл в лесной зоне, на удалении приблизительно 1,2 км от поместья супругов Линдберг.

Шофёр вышел из машины, дабы справить малую нужду — и эта понятная и вполне простительная слабость обессмертила имя этого обычного и ничем не примечательного человека. Возле телеграфного столба B62574HW Уильям Аллен увидел нечто такое, что принял поначалу за муравейник.

Современные фотоснимки того самого столба под номером B62574HW, подле которого 12 мая 1932 г. У. Аллен обнаружил останки неизвестного ребёнка.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что под телеграфным столбом рядом с дырявым холщёвым мешком лежит сильно разложившееся, изъеденное муравьями тело ребёнка.

В этом месте следует заметить, что автор не раз вставал перед дилеммой: следует ли помещать в текстах фотографии жертв преступлений или этого не следует делать в силу этических соображений? Разрешение этого вопроса отнюдь не столь очевидно, сколь это может показаться на первый взгляд. В данном случае автор, скорее всего, воздержался бы от воспроизведения фотографий детского трупа, обнаруженного Уильямом Алленом, но логика повествования требует, чтобы некоторые из этих фотоснимков были всё же предъявлены. Читатель должен сам составить представление о том, в каком состоянии находились найденные останки, поскольку этот момент окажется существенно важным для понимания дальнейших коллизий «дела Линдберга».