Я тоже, но дядя попросил ее пристроить, вот мама ее сюда и послала. Ничего девочка, шустрая, будет заправлять поставками всякого в Советский Союз — ну, теми поставками, что по твоей просьбе ведутся. Ладно, я побежал уже, самолет через полчаса…

Когда работой занимаются профессионалы, и когда эти профессионалы являются все же профессионалами, работа делается довольно быстро. Во Фрязино совершили, как я считала, настоящий прорыв в области вычислительной техники. Сначала они, детально разобравшись с архитектурой «моего» процессора (а разбираться им пришлось очень углубленно, ведь я им передала не электронную, а топологическую схему), разработали процессор уже шестнадцатиразрядный. А затем к нему — на отдельном кристалле — присобачили сопроцессор с четырехтактным умножатором и шеститактным разделятором, причем уже тридцатидвухразрядными. Ну а чуть позже все это сумели изготовить на алмазной подлоджке, и теперь машинка работала на частота в двадцать мегагерц, причем память на каждой новой машинке изначально ставилась мегабайтная (а теоретически ее можно было и до четырех мегабайт расширить). И теперь на этих машинках полный кадр формата 1920 × 1080 в цвете рендерился в пределах шести минут. Правда, на экран все это выводилось пока только монохромный, отдельно для каждого цвета, но это было уже не страшно: те сотрудники, которые занимались переводом сотворенного на пленку, уже свою часть процесса отладили великолепно. Так что я, передав всю отснятую на Мангышлаке (и уже смонтированную) пленку в студию спецэффектов, занялась на досуге совсем другой работенкой.

То есть тоже фильмами занялась, но уже мультипликационными. Точнее, занялась трехмерной мультипликацией, но, понятное дело, вовсе не бросилась фильм рисовать и затем его рендерить, тупо пялясь в экран. Я нарисовала для наших художников в студии персонажей, основные фоны изобразила, сюжет расписала, а затем…

А затем мне стало не до кино вообще и не мультфильмов в частности. И я тихо порадовалась, что успела сделать всю озвучку для будущего мультика — но даже радовалась я так, с минимумом эмоций. Хотя на самом деле эмоции у меня уже по-настоящему зашкаливали, просто они в другую сторону были направлены. Бабуля, понятное дело, все бросив, примчалась ко мне — и я с ней чуть ли не впервые в жизни поругалась. То есть это она на меня сильно обиделась — за то, что я дочку назвала именем, в испаноязычных странах не использующимся. Но тут уж я уперлась, причем аргумент выдвинула воистину «неоспоримый»:

— Бабуля, я на радостях просто других имен не вспомнила — таких, чтобы у меня их не было. А теперь уже все официально в бумагах записано… напомни мне, кстати, кто у нас в семье громче всех кричал, что не нужно исправлять бумаги, которые твоей внучке выписали?

— Я не кричала, а очень спокойно это сказала. Ну ладно, Ольга, так Ольга, я научусь это имя правильно выговаривать. А где твоя служанка? Я хотела у нее кое-что попросить…

— Бабуля, тоже Елена Александровна — не служанка, она начальница моего секретариата. И, между прочим, полковник КГБ.

— Я так и знала, что ты во что-то вляпаешься!

— Бабуля, это комитет безопасности, и Елена Александровна мою безопасность обеспечивает. Меня так высоко ценит советская власть…

— Я поняла. Когда она придет, я перед ней извинюсь за то, что я о ней неверно подумала.

— А может, лучше ей просто не говорить, что ты подумала?

— Нет, советское окружение тебя окончательно испортило! Ну как ты не понимаешь-то: если я не получу от нее прошения, то буду чувствовать себя неловко в ее присутствии, а она, как я поняла, тут будет часто появляться. Но то, что у тебя нет служанок, плохо, а раз в России их нельзя нанимать, то я, пожалуй, привезу тебе парочку из Аргентины.

— Бабуля, во-первых, у нас в СССР нанимать женщин для домашней работы разрешается. А во-вторых… я уже не говорю о том, что аргентинские даже в магазин сходить не смогут, так как в городе никто из продавцов испанского не знает, но к нам в город иностранцев вообще приглашать нельзя. Ты не в счет, ты — моя бабуля, а вот посторонних… Мне Елена Александровна найдет помощниц.

— Ну тогда… но ты все равно дочь назвала неправильно!

Дочь я назвала именем моей мамы, не Елены Марии, а моей русской мамы — но об том я никому говорить не собиралась. Но у меня об этом никто, кроме бабули Фиделии, и не спрашивал. А я… так уж получилось, что в прошлой жизни у меня детей как-то не случилось, и я не очень хорошо себе представляла, что значит ухаживать за собственным ребенком — но, по счастью, это очень хорошо знала и бабуля Фиделия, и тоже Елена Александровна, и две женщины, которых она пригласила мне в помощь. И все равно я теперь к концу дня прилично изматывалась — причем усталость была не физическая, а ментальная: я стала всего бояться. Бояться сквозняков, жары, холода (причем для меня от жары до дикого колотуна было градуса, наверное, три). Боялась, когда дочка плачет, не понимая причин ее плача, боялась, когда она молчит (а вдруг с ней что-то случилось), боялась недоспать — потому что от недосыпа молоко пропасть может, боялась переспать — а вдруг молока в груди будет лишку и лактация сократится. Боялась съесть чего-то не то — в общем, все вокруг меня стало заполняться разными страхами — но мне все же бабуля справиться с ними помогала.

Я тоже бабуле помогала, ну как могла помогала, и она даже начала самостоятельно по магазинам ходить. То есть ходила она в два всего магазина: в булочную напротив и в «новый» гастроном — и когда она однажды, сев напротив меня за стол на кухне, начала, как простая советская домохозяйка, жаловаться на очереди и слишком уж убогий выбор мясных продуктов, меня как-то враз «отпустило». Вот так сразу все мои предыдущие страхи и развеялись, А вот эмоции уже стали проявляться настоящие, яркие.

А выйдя перед Новым годом с дочкой погулять и встретив на улице несколько ребят из своей школы, я выяснила еще кое-что. Ребята попросили меня немного им помочь с подготовкой новогоднего концерта — и я вдруг осознала, что «зацепить» я теперь могу лишь тех,