и скользит по мне маслянистым взглядом. Таким, что во мне возникает нестерпимое желание выдрать ему глаза и растоптать их.

Аксель уверен, что победа уже на его стороне, и открыто упивается своим мнимым превосходством. Тем, что одним признанием сумел остановить нас всех. Тем, что щит, которым стали жизнь королевы и судьба целого города, сделал его неуязвимым.

Но как бы не так.

Лишь спустя несколько мгновений этот ублюдок замечает, что двор погрузился в подозрительную тишину. За его спиной не слышно ни топота цепных псов, ни выкриков, ни лязга доспехов и оружия.

Только вьюжный ветер гоняет по площадке пепел и редкие хлопья снега.

Самодовольная ухмылка на его вытянутом лице медленно сползает.

Аксель резко оборачивается.

— Г-где они?.. — из его голоса мгновенно исчезает вся бравада. Он мечется взглядом по опустевшему двору, а затем с яростью поворачивается ко мне. — Что ты сделала⁈

— Как что? — отвечаю спокойно, не отказывая себе в удовольствии растянуть губы в злорадной ухмылке. — Отправила их туда, где им самое место. К Жнецам Правосудия.

В глазах недопринца мелькает неверие. Конечно, как он может поверить в то, что слабая, безвольная кукла, на которой он отыгрывался столько лет, вдруг обрела власть призывать самих Судей Многоликой? Такими полномочиями наделены только Гончие.

Ох! Какая незадача! Я ведь как раз таки одна из них!

— Лгунья! — цедит этот душегуб и резко вскидывает руку, намереваясь схватить меня за волосы.

Только вот его трепыхания тщетны: я молниеносно перехватываю его за предплечье и одним движением заламываю руку, выворачивая локтевой сустав до противного хруста.

Аксель взвывает и сгибается от боли.

— Ты недостоин смерти, Аксель, — выплёвываю с ненавистью. — Такая лёгкая участь не для тебя.

Я отшвыриваю его руку, причиняя новую вспышку боли, и с мрачным удовлетворением слушаю его истошный крик.

— Ты будешь вечно скитаться между жизнью и смертью, не принадлежа ни одной из них.

Я призываю силу, которой со мной поделился Моркарис. Она клубится на кончиках моих пальцев, стекает вниз и расстилается у ног. А затем, точно коварная змея, скользит к Акселю.

— Ты познаешь столько боли и страданий, сколько причинил всем своим жертвам.

Тьма касается носков его сапог и начинает медленно обвивать его лодыжки, просачиваться под одежду и впиваться в его тело.

— Что ты себе позволяешь⁈ — срывается он на визг, напрасно пытаясь стряхнуть с себя ядовитую скверну. — Тебе это с рук не сойдёт, шлюха!

— Ты будешь служить тем, кого раньше презирал всей своей душой, — произношу, игнорируя все его пустые выкрики и попытки дотянуться до меня своими гнусными руками. — И ползать у их ног, прося о толике снисхождения.

Тьма пробирается всё дальше, всё глубже, оскверняя собой всё живое.

Его кожа сереет прямо у меня на глазах, истончается и иссыхает, плотно обтягивая кости. Под ней проступают чёрные разводы, похожие на разветвлённые корни гнили.

— Это я должен править этим королевством! Я! — не унимается Аксель, с ужасом глядя на то, как его тело медленно превращается в живую мумию. — Не мой папаша! Не королева! И не ты, потаскуха!

Он надсадно закашливается, когда угольные нити проклятия достигают его шеи. Хватается за горло, хрипит, судорожно пытаясь вдохнуть. Его щёки западают, губы трескаются, а глаза всё глубже проваливаются в потемневшие глазницы.

— Это я должен был заполучить корону, — сдавленно произносит недопринц. — После того… как… избавился бы от вас.

Он беспомощно скребёт пальцами по горлу, пытаясь освободиться от невидимых пут.

— А потом обставил бы всё так… будто королева действительно решила убить собственную дочь. А та обо всём узнала и… вместе со своими дружками бросилась мстить матери.

Недопринц делает шаг вперёд.

Затем ещё один, вынуждая меня отступить на негнущихся ногах.

Но его колени резко подгибаются, и он сам падает на них, как ещё недавно заставлял падать перед собой других.

— А затем… взорвал бы столицу, — сипит он, глядя на меня мутными глазами. — И… свалил бы всё на дикарей. После чего… заманил бы их в ловушку и перебил, как… как крыс. А потом… потом бы… прослыл великим спасителем королевства и непременно… непременно сел на трон.

— Ты будешь молить о смерти, — намеренно оставляю его откровения без ответа, не позволяя ему даже на миг поверить, будто он сумел бы воплотить свой замысел в жизнь, — но никогда не удостоишься её.

Тьма взмывает к его лицу.

Аксель распахивает рот для очередного крика, и она тут же врывается внутрь густым чёрным потоком. Заполняет горло, растекается под кожей и отравляет каждую частицу его плоти.

Она не отнимает сознание.

Не позволяет сердцу остановиться, а душе покинуть тело.

Наоборот, намертво запирает их внутри, обрекая его видеть, чувствовать и помнить каждое мгновение своего жалкого и ничтожного существования.

И именно это станет его главным наказанием.

— Лиада… — доносится взволнованный голос откуда-то сбоку, но я уже не могу понять, кому именно он принадлежит. Потому что проклятие иссушает не только тело Акселя, но и моё.

Оно отнимает мою молодость и красоту. Рассекает мою кожу глубокими морщинами, покрывая её пигментными пятнами. Сводит мышцы болезненной судорогой. Выкручивает суставы.

— Лиада! Остановись!

Голос становится громче, но доносится будто сквозь толщу воды.

Я пытаюсь разорвать связь с проклятием. Однако сила Моркариса больше мне не подчиняется.

Она продолжает вытягивать из меня годы, пока Аксель на моих глазах окончательно не превращается в живую иссохшую мумию. Пока на его лице в полной мере не проступает осознание того, что смерть отныне будет доступна ему лишь в грёзах.

Я потеряла много сил. Поплатилась своей молодостью. Но нисколько об этом не жалею.

Даже если бы мне пришлось отдать жизнь за то, чтобы этот подонок познал все круги ада, я бы сделала это не задумываясь. Потому что он всецело заслуживает своей участи.

За все те невинные души, что по несчастью стали жертвами его тирании и звериной жестокости.

За Лиаду, которую он годами унижал и ломал, пока не лишил рассудка, доброго имени и самой жизни.

За королеву, которую он превратил в послушную марионетку.

И за каждого, кого он ещё успел бы погубить, продолжая купаться в собственной безнаказанности.

«Спасибо», — вдруг раздаётся в голове многоголосое женское эхо.

На миг белая пелена перед моими глазами рассеивается, и среди кружащегося снега проступает бесплотный силуэт девушки.

Сначала я различаю лишь очертания длинного белого