Очаровал бы её.

Заставил бы поверить, что она особенная.

А потом, получив желаемое, аккуратно бы убрал на ту самую полку «достижений». И оставил бы её с разбитым сердцем и чувством, что она недостаточно хороша для меня.

Я был ещё тем негодяем, признаюсь.

Но вовсе не из жестокости. Не из желания намеренно причинить боль. А потому, что никогда не хотел позволять чувствам поглотить меня.

Не хотел закончить так же, как моя мать, которая сделала смыслом своей жизни не себя, не свои мечты и даже не меня. А моего отца, который в упор не замечал её.

Я видел, что любовь делает с другими.

Она забирает власть над разумом. Обдирает до костей. Лишает гордости. Заставляет сильных становиться беспомощными, умных — слепыми, чутких — глухими.

Она превращает ревность в яд, а нежность — в слабое место, куда рано или поздно обязательно ударят.

А я слишком хорошо усвоил: если не хочешь оказаться на коленях, не позволяй никому стать твоим алтарём.

Поэтому я всегда уходил первым.

До того, как начинали требовать большего.

До того, как чужая улыбка успевала приесться.

До того, как желание превращалось в зависимость, а зависимость — в унизительную потребность быть выбранным.

Я выбирал сам. Брал, кого хотел. И называл это «невосприимчивостью к любви».

Какое изящное название для трусости. Почти достойное восхищения.

Я годами носил её с такой гордостью, будто избегание привязанностей делало меня сильнее. Тем, кто в совершенстве владеет собой и собственными чувствами.

Но сейчас, держа Лиаду на своих руках, я понимаю: я не был сильным.

Я был просто напуганным мальчишкой, который боялся повторить судьбу своей матери.

Малодушным глупцом, который опасался, что если сильно полюбит, то это обязательно уничтожит его.

И, что особенно раздражает, я был прав.

Любовь действительно уничтожает: неспешно, точно медленнодействующий токсин.

Особенно когда смотрю на принцессу и понимаю, что не могу так же, как Скайлор, просто стиснуть её в объятиях. Впиться в её губы. Захотеть её открыто, нагло, без сотни отговорок и красиво выстроенных оправданий. Без необходимости оправдывать каждое своё прикосновение вынужденной мерой.

Хотя бы раз.

Просто взять её. Прижать к себе. И не думать о том, что будет завтра. Не думать о том, как это повлияет на мои планы, на мою жизнь.

Просто позволить себе чувствовать.

По-настоящему.

Без оглядки на страх.

— Я отнесу её в безопасное место, — стоит мне только это произнести, как во внутреннем дворе становится ещё теснее на трёх драконов.

Высоких. Мощных. С капюшонами, скрывающими лица.

Сила, исходящая от них, давит на плечи, затылок и заставляет инстинкты требовать одного — склонить голову.

Но я выдерживаю этот ментальный натиск. И крепче прижимаю Лиаду к себе.

Глава 101 ЛИАДА

Глава 101 ЛИАДА

Мне снятся цветы.

Море белых цветов, ковром расстелившееся под ногами.

Они упрямо прорастают из-под снега, тянутся вверх, к светилу, подставляя ему тонкие, нежные лепестки, и уходят вдаль, к подножию исполинских гор.

Я стою босиком на этой мягкой белой земле и не чувствую холода. Лишь лёгкий игривый ветер приятно холодит кожу.

В воздухе витает запах мёда и свежести, наполняя лёгкие чем-то светлым, почти забытым.

И где-то на границе сознания я понимаю: это сон. Но мне не хочется просыпаться. Здесь так тепло и хорошо. Совсем не так, как в мрачной, промозглой реальности. Только не хватает кое-кого.

Но эта мысль быстро улетучивается, тает, как лениво падающий снег на моих раскрытых ладонях.

Я медленно опускаюсь на колени. Трава, скрытая под снежным покровом, живая, пушистая. Пальцы сами тянутся к тонким стебелькам цветов и переплетают их в венок. Движения лёгкие, почти невесомые, словно я делала это тысячу раз.

И где-то в глубине души я чувствую, что действительно делала.

Здесь.

И, кажется, не одна.

Потому что, стоит мне потянуться за очередным цветком, как кто-то вкладывает его в мою ладонь раньше, чем я успеваю коснуться стебля.

— Ты снова плетёшь слишком туго, — раздаётся рядом низкий, до странного знакомый голос.

Я поднимаю голову и только сейчас замечаю сидящего рядом мужчину.

Кажется, я уже где-то видела его лицо. Только совсем не помню, где именно.

Он смотрит на меня с лёгкой печальной улыбкой. Его глаза сияют мягким серебристым светом, таким же, как и цветы вокруг. И в этом свете — узнавание. Такое, словно мы знакомы сотни лет. Если не больше.

— Ты… — я пытаюсь вспомнить, но образ ускользает, как вода сквозь пальцы. И я легко бросаю эту затею.

Главное, что я не чувствую от этого дракона опасности.

Дракона?

Наоборот, мне с ним… удивительно спокойно. Так, будто он вовсе не какой-то незнакомый мужчина, который случайно забрёл в мой сон, а часть этого места. Такая же естественная, как белые цветы, снег и далёкие таинственные горы.

И чем дольше я смотрю на него, тем яснее понимаю: не он пришёл ко мне.

Это я вернулась к нему.

Вернулась?

— В этот раз вспомнишь? — тихо спрашивает он, вплетая мне в волосы цветы.

— Что именно? — с беззаботной улыбкой спрашиваю я и смеюсь, когда он, убирая прядь за моё ухо, случайно касается стеблем чувствительной кожи.

— Свою истинную природу? — с меланхоличной улыбкой спрашивает он.

И в следующий миг пространство вокруг искажается, являя передо мной уже не мужчину с ангельскими чертами лица — того самого, что исцелил меня в Лунной Обители, когда я истекала кровью, танцуя в проклятых башмаках, — а дракона.

Самого настоящего.

С серебристой чешуёй, похожей на острые металлические пластины, вытянутой мордой с костяными шипами и рогами-полумесяцами, умными светло-серыми глазами с круглым зрачком и огромными кожистыми крыльями.

Однако я быстро смаргиваю видение, словно отказываясь верить в то, что оно успело показать.

Отчего-то мне становится не по себе. И зябко: впервые с тех пор, как я оказалась среди этих цветов.

— Не стоит бояться, — почти ласково произносит он.

— Но мне… — я обнимаю себя за плечи в попытке согреться, — страшно.

— Ты можешь бояться, — он кладёт свою ладонь на мою, и меня тут же прошивает арктическим холодом. — Но страх не способен долго удерживать правду. Рано или поздно тебе всё равно придётся столкнуться со своим истинным ликом.

— Не хочу, — упрямо мотаю головой, словно это поможет развеять его слова по ветру. — Отстань.

Я пытаюсь встать, но слишком поздно замечаю, что мои ноги уже