сказать, была ли вина тому причиной или что-то большее, но я была далека от невосприимчивости к его желанию. Оно росло вместе с моим, сплетаясь всё сильнее.

Я сделала это, мужчина хотел меня, и всё равно этого было недостаточно. Мне предстояло бежать до конца своей жизни. Ханиндред, игравший с куском верёвки на дне лодки, никогда не узнает покоя. Септиллис выбросит свою жизнь, чтобы пойти со мной.

Последняя попытка. Последний поворот ключа. Ради них. Ради меня. Ради всего мира в целом.

Я уставилась на мужчину, который снова контролировал мою Судьбу:

— Неужели я настолько ужасная партия, что ты сам не женился бы на мне?

Он резко вдохнул, шок прокатился по нему:

— Тани…

— Я знаю, что лгала тебе. Я знаю, что я не благородного происхождения. Но не можешь ли ты вызваться сам? Спасти меня от твоего брата?

По нашим рукам пробежала дрожь. Восторг. А затем что-то ещё, что-то более глубокое. Печаль на глубине, которую я не могла постичь. Чувство собственной недостойности, такое же старое, как он сам, скрытое его удивлением.

— Ты приняла бы меня?

Я моргнула, не ожидая его реакции:

— Я верю, что ты не хочешь моей смерти. Ты защитил бы меня и уважал бы меня, даже если из чувства вины. — Я сжала его руку. — Я приняла бы тебя.

— Если бы это был я, рядом с тобой. Ты бы не сбежала? — Его голос был едва громче дыхания.

Разве он не предложил себя из-за нашей истории? Потому что верил, что я никогда не приму человека, Сломавшего мою Судьбу? Это имело смысл. Если он действительно Сломал меня, как он верил, я бы никогда не замышляла приехать сюда. Я бы никогда не уехала с ним из Госсамира. Он должно быть был совершенно сбит с толку тем, почему я вообще подошла к нему.

— Я бежала всю свою жизнь, — сказала я, не говоря ему, что каким-то образом по пути я обнаружила, что он мне на самом деле нравится. Не сейчас. — По крайней мере с тобой мы могли бы найти общий язык. Изменить маленькую часть мира.

При этих последних словах он напрягся. Стыд и гнев всплыли на поверхность его сознания. Я почувствовала его отказ прежде, чем он упал, когда сожаление прошло сквозь него паром.

Он опустил голову со стоном:

— Тани. Я…

Я отдёрнула руку:

— Это было глупое предложение.

Лангнатин провёл рукой по волосам, другая рука сжалась в кулак у бока:

— Нет. Просто многое нужно обдумать.

Я наклонилась вперёд и подхватила Ханиндреда, усаживая его обратно к себе на колени, заворачивая в ткань:

— Я понимаю, — сказала я, затягивая ремни. — Ты Кронпринц. Я Сломленная вещь.

Он прорычал, глядя в небо:

— Это не то, как я вижу это.

Мы снова уставились друг на друга. Житель Земли Зрения и жительница Земель Касания. Драконий Принц и Лунно-Касаемая. Принц и Беглянка. Мы всегда будем по разные стороны этого мира, и я была дурой, думая иначе.

Он не заговорил снова; он не предложил себя. Он выглядел лишь виноватым, как никогда.

Вот и всё. Последний бросок костей, и я проиграла.

— Я хотела бы сейчас вернуться в свои покои.

Следующие два дня прошли почти так же, как и предыдущие. Фокслин разворачивал каждого посетителя, и я не мешала ему. Я попыталась — и всё пошло прахом. Врагг даже не поинтересовался, как я себя чувствую: услышав слова «восстанавливается после болезни», он просто развернулся на пятках, пробормотал что-то о том, что увидит меня «в тот самый день», и ушёл.

А вот перед Теолланом мне было стыдно. Но со временем я найду способ выполнить свою часть сделки. Он помог мне, намекнув на интерес принца Иамаллана, и я помогу ему в ответ — изложу свою теорию о том, почему женщина вообще может быть Лунно-Касаемой. Даже если это будет последнее письмо, которое я напишу перед концом.

Единственным исключением, которое сделал Фокслин, оказался Плониус. Вчера портному позволили — под его присмотром — оставить в комнате большую коробку. За ограниченное время он лишь подогнал уже существующее платье под мои мерки, но, если судить по цвету его кругов под глазами и по предыдущему наряду, это должно было быть нечто удивительное.

Я так и не открыла коробку.

В этом не было смысла — я и так знала, что там увижу. Очередная победа «Истории Пяти», без сомнений. Мефлуана всегда описывали с акцентом на её белоснежную кожу, и на всех картинах она была окружена снегом. Чистота в каждом шаге. Нетронутая, незапятнанная. Если я подниму крышку, то увижу белое платье — цвет, символизирующий мою добродетель. Музу, перекроенную до того, как муж заявит на меня права и «загрязнит» своим образом.

Пусть эта коробка хоть сгорит — мне всё равно.

И потому, учитывая, насколько жёстко Фокслин держал почти всех на расстоянии, я удивилась, услышав стук в дверь.

Я вынырнула из дремоты, смутно припоминая, что сквозь сон слышала чей-то приглушённый разговор. Сегодня ночью я собиралась бежать. Я не знала, когда мне ещё выпадет шанс поспать в такой удобной постели, да ещё и с преданным стражем у двери, который, казалось, и сам почти не спит.

— Ворска?

Это был Фокслин. Он говорил через закрытую дверь.

— Да? — ответила я, садясь.

— Можно войти? — спросил он. — Это просто я.

— Конечно, — сказала я, но всё же бросила взгляд на тумбочку у кровати, где лежал зуб дракона. Я спрятала его за пояс юбки и натянула сверху блузку, когда он открыл дверь.

Фокслин всё ещё пугал меня — в основном из-за своих размеров, хотя он был чуть стройнее Врагга. Но в его янтарных глазах была доброта, к которой я невольно тянулась. К тому же я заметила, что одна из его татуировок изображает потягивающегося дракона, и это меня очаровало.

Сегодня он выглядел неловко, но больше того — обеспокоенно.

— Прости, что беспокою, — сказал он.

— Что случилось?

Фокслин выдохнул.

— Септилис был арестован Городской Стражей.

Его слова ударили меня, словно по лицу.

— Что? — вырвалось у меня, когда смысл дошёл. — Почему?

— Его поймали при попытке отправить письмо с содержанием, признанным изменой, — тихо и ровно ответил Фокслин.

Чёрт. Он действительно это сделал — отправил письмо, чтобы предупредить короля Оденора о перевороте.

Я задышала чаще. Я не могла его потерять. Я не могла справиться без него.

Арестован? Этого не могло быть. Мы должны были бежать сегодня ночью, а теперь мой единственный