но двигаются слишком медленно, расхаживая взад–вперед. Я перевожу взгляд с них на машину.

До меня наконец доходит: они охраняют их.

Глядя вниз на Дикона, я приседаю и проверяю его пульс.

– Это наша девочка в том «Мустанге»? – дразню я.

Я не видел, как пара садилась в машину, но зачем еще моему брату интересоваться их трахом?

– Ты имеешь к этому отношение? – поддразниваю я, стряхивая грязь и траву с его лица. – Бьюсь об заклад, да.

Я достаю клейкую ленту из пиджака.

– Она будет счастлива с ним.

Я не знаю, с кем она, но она будет предана ему и никогда не заставит его сомневаться в этом.

Я отрываю полоску ленты.

– В отличие от Уинслет с нами…

«Манас, обними меня», – ее голос снова звучит у меня в голове.

Ее задыхающийся шепот до сих пор щекочет мне ухо, и я на мгновение закрываю глаза.

– Она никогда не любила нас настолько хорошо, чтобы заменить то, что забрала, – бормочу я, больше себе, чем Дикону.

Он хочет, чтобы она была жива. Я никогда не пойму, почему.

«Я люблю тебя…» Ее голос, ее запах – все это до сих пор в моей памяти.

Я заклеиваю ему рот лентой, потому что он будет бороться со мной, если проснется. Это не первый раз, когда он сбегает из Нового Орлеана, и не последний, когда мне придется за ним гнаться. Иногда он приезжает сюда. Иногда отправляется в другие места поиграть.

– Она мертва, – говорю я ему.

«Манас…» – слышу я ее снова.

Я повторяю себе:

– Она мертва…

Но все же я понимаю его нежелание признавать это, когда мы здесь. Дома. Здесь трудно не чувствовать ее. Невозможно забыть, насколько правильной она казалась, и как никто из нас не мог ею насытиться.

Хотя я никогда не выбирал ее. Я всегда собирался быть с братом.

Поднимая глаза, я вижу маленький островок, темнеющий на озере вдалеке.

– Ее нет.

Как раз в этот момент до меня доносится шорох, и я резко поворачиваю голову. В двух метрах от меня стоит молодая девушка в костюме колониального солдата. Полагаю, это одна из Карутерсов. В этом городе нас больше никто не знает, но мы знаем большинство местных.

Она таращится на меня, ее взгляд опускается на бессознательного Дикона со связанными спереди запястьями и заклеенным ртом.

Она делает шаг назад, но, когда я не бросаюсь за ней, останавливается.

– Ты не собираешься… – Ее глаза снова опускаются на Дикона и возвращаются ко мне, – …убить меня?

Я прячу усмешку.

– А ты не собираешься бежать?

Она хмурит брови.

– Я собиралась, но ты не двинулся. Ты не боишься, что я кому–нибудь расскажу?

Я поворачиваюсь обратно к брату, поднимая шприц, закрываю его колпачком и засовываю обратно в карман.

– Нет.

– Что это значит? – выпаливает она. – Я могла бы кому–нибудь рассказать, если бы захотела.

– Я знаю. – Я успокаиваю ее гордость. – Меня это просто не волнует.

– Почему?

Я тяжело вздыхаю и выпрямляюсь.

– Мы все живем благодаря удаче, и моя когда–нибудь закончится, как и твоя. – Я поворачиваюсь к ней. – Если сегодня тот самый день, я готов.

– Ты убил много людей?

Она думает, что мой брат мертв.

– Я никогда не убивал детей, – говорю я, уклоняясь от ответа. – Это одна из многих границ, которые я не переступлю. Так что иди и расскажи кому–нибудь. Что бы со мной ни случилось, так тому и быть.

Но она не двигается, наклоняясь в сторону, чтобы видеть меня. Я даже не разочарован. Я все еще могу заставить людей бежать от меня, но мне неинтересно пугать ребенка.

– Что ты с ним сделаешь? – спрашивает она.

Я пока даже не уверен. Вывезу его за пределы штата, скорее всего, но прямо сейчас не могу вернуть его в Новый Орлеан. Слишком легко сбежать.

– Мне нравится твой костюм. – Я улыбаюсь. – Что ты делаешь здесь так поздно?

– Папа сказал ждать в машине.

Я усмехаюсь про себя. В их семье, похоже, воспитывают независимых женщин. Аро Маркес, Дилан Трент и даже застенчивая, тихая Куинн Карутерс. Я встаю между девочкой и машиной, чтобы она меня не увидела.

Протягиваю руку.

– Манас Доран.

Она подходит ближе и пожимает ее, ни капли не робея.

– ЭйДжей.

Теперь я вижу сходство.

– Ты похожа на своего отца, – говорю я ей. – Твои братья больше похожи на маму.

Она склоняет голову набок, озадаченная. Теперь она спросит у отца, знает ли он меня, а он даже не поймет, о ком речь.

Повернувшись к брату, я осматриваюсь, чтобы убедиться, что мы ничего не уронили.

– Что значит ЭйДжей?

– Адалия–младшая, – говорит она. – В честь няни моего отца.

– Адалия. – Я киваю. – Мне нравится. Тебе стоит называть себя именно так.

– Я пробовала, но людей трудно переучить.

Я снова смеюсь.

– Понимаю.

Поднимая взгляд, замечаю Фэрроу Келли, двигающегося за деревом. Он защищал наш с Диконом дом на Нок–Хилл от всех, кто хотел его заполучить, но почему–то уступил Куинн Карутерс. И правильно сделал.

– Может, когда уеду в колледж, я его сменю, – говорит мне ЭйДжей. – Я хочу в Тулейн. Моя бабушка живет в Новом Орлеане.

Я замираю, поднимая глаза на остров вдалеке.

– Вот как? – шепчу я.

Я не знал, что у Карутерсов есть семья там.

– Интересно.

– Она всегда привозит мне пралине – небольшой лань–яп*, который не достается мальчикам.

Я киваю и начинаю поднимать брата с земли.

– Вы оба оттуда? – спрашивает она. – Или только ты?

Я замираю, ошеломленный и неподвижный. Как, черт возьми, она узнала..?

– Твой костюм, – указывает она. – Это сирсакер. Такую ткань носят южане летом.

Поворачиваясь и смотрю ей прямо в глаза.

– И ты не спросил меня, что такое «лань–яп». – Она слегка усмехается. – Потому что ты уже знал, а никто не знает, что это значит. (примечание: луизианский диалект (там и находится Новый Орлеан), означающее «небольшой бонус»).

Я не могу отвести от нее взгляд и внезапно теряю способность двигаться. Сколько ей лет? Одиннадцать?

Еще семь лет, и она уедет в колледж.

– Мы отсюда, – наконец признаюсь я.

И тут у меня