жаловалась на слабость и ломоту в теле, но терпела. Потихоньку вроде пошла на поправку. Вот только почти ничего не ест. Высохла вся, мама засылала меня к сестре с авоськой, в которой была домашняя еда, заботливо завёрнутая в полотенце, чтобы не остыла. Иногда у меня получалось уговорить сестру поесть. Для посещений есть определённые дни и часы, но мне как брату врача разрешили в виде исключения приходить каждый день. Вот я и забегал перед репетициями.

Но сегодня случилось нечто, что не укладывается у меня в голове. Даже не знаю, что с этим делать. Мне нужно всё осознать, иначе хотя в прорубь бросайся.

Сегодня Ира была особенно молчалива, бледное и осунувшееся лицо, синяки под глазами. Есть небольшая температурка, но мне удалось выгулять сестру по больничному коридору и теперь я устраиваю её поесть.

— Сядь рядом, — и она хлопнула рукой по краю кровати.

— Дима, я совсем страшная сейчас?

— Дурная, ты самая красивая у меня. Я красивее в жизни не видел.

— Да? — робкая улыбка тронула её губы.

— А ты думал обо мне, когда я заболела? — что-то разговор у нас не в ту сторону пошёл.

— Конечно, мы все очень переживаем.

Сестра рассеянно смотрит в окно, поглаживая мою руку. Сейчас она выглядит такой беззащитной и хрупкой. Я наклонился, чтобы поправить ей подушку, неожиданно она резко обхватила мою голову и впилась в меня сухими губами. От неожиданности я чуть не свалился на неё. Упёршись руками в края кровати, попытался не завалиться всем весом на больную. А всё она тыкалась сухими губами в моё лицо. С трудом удалось вывернуться из захвата цепких рук, — Ир, ты чего?

На меня смотрят два больших серых омута глаз, в которых стремительно накапливается влага. Девушка вцепилась намертво в мою руку, так что пальцы побелели. Губы дрожат, никак нервный срыв, вызванный болезнью. Открылась дверь в палату, это зашла женщина, что лежит на соседней койке. Но почувствовав энергетику момента она так же тихо вышло.

А дальше сестра понесла такое, что мне нужно долго и упорно осмысливать:

— Дурак, ты что ничего не видишь? Я же люблю тебя, а ты будто это не замечаешь, — мои мысли лихорадочно мельтешат по кругу и ни одной разумной, как это остановить. А Ира почти кричит, — я же только потому и вернулась домой, чтобы находится рядом с тобой. Ты относишься ко мне как к несмышлёной дурочке? Даже все твои из ансамбля знают о нас…

— Да что знают? Ира, ты себя слышишь? Мы же родственники.

— И никакие мы не родственники. С детдома взяли, ты ничего не понимаешь, ты же песню для меня написал. Я думала, ты это искренне… А в Москве на сцене, ты что ничего не почувствовал между нами? — дальше пошли неразборчивые всхлипывания.

Вышел из палаты я с пустой головой, ни единой разумной мысли. Только эти крики, переходящие в шёпот. Потом сестре стало хуже и пришла медсестра. После укольчика Ира уснула. А я вышел на мороз и на автомате дошёл до дома. Налил себе полстакана водки, оставшейся после гостей. Жахнул, не помогло. Потом торопливо оделся и спустился на улицу.

Мама сразу поняла, что у меня что-то случилось.

— Мам, скажи честно. У меня остались проблемы с памятью. Но это не значит, что можно этим играться. Включили воспоминания, затем выключили. Я что вам не родной? — и вкратце я передал некоторые отдельные моменты из сегодняшнего происшествия.

Мама сразу как-то сгорбилась. Села на стул, положила полотенце и устало опустила руки, — как же так? Чем мы заслужили такое? — голос как из преисподней, трагизм зашкаливает.

Да что, чёрт побери происходит? И эта ударилась в панические причитания.

— Мам, ты ничего не хочешь объяснить мне?

Наконец то лучик солнца в сегодняшнем дне, мама вымученно улыбнулась.

— Понимаешь, в этом ничего такого не было. До сегодняшнего дня. Мы с отцом прожили почти три года, а забеременеть всё не получалось. Мы уж и по врачам ходили. Сказали у меня проблема, в молодости застудилась. Вот нам и предложили взять ребёночка из детского дома. Крохотная семимесячная девочка. Звали Ирочка, мы и усыновили её как положено. А через три месяца ты случился, я оказалась в положении. Так и появилась у тебя сестра.

Мама ласково провела рукой по моей голове. Сейчас она уже выглядит более спокойной.

— Вот как? Значит мы не родные по крови? — мама отрицательно замотала головой.

— А Ира знает?

— Да, пришлось рассказать. Ей тогда было тринадцать лет. Она пришла домой и сказала, что одна девочка во дворе назвала её приёмной. Мы, конечно, пошли к родителям этой девочки и постыдили их. Но уже было поздно, пришлось объяснить Иришке, как обстояли дела.

— И как она это приняла?

— А ты знаешь, довольно спокойно. Пару вечеров походила смурная, а потом вернулась к нам наша прежняя дочка.

— А я? Я знал?

— Конечно, но между вами никогда и не было особо тёплых братских чувств. Ты принял это и всё, ничего не изменилось. Как ходили в разных компаниях, так и продолжали. А вот после госпиталя, ваши отношения изменились. Мы-то с отцом не могли нарадоваться. Так приятно было смотреть на вас, как вы дружите и помогаете друг другу. А оно вон как повернулось. Ты думаешь это у Иры серьёзно?

— Знаешь мам, я допускаю, что тут болезнь и всё такое. Но она была очень убедительна. И что сейчас делать — даже не представляю, голова кругом идёт.

— Ладно, пока отцу ничего не скажем. А завтра я сама пойду к ней. Авось просто дурью мается. Ишь что придумала.

Приняв дома горячий душ, я успокоился. И наконец-то смог нормально размышлять. Сейчас я пересеиваю всё что могу вспомнить в связи с нашими личными отношениями с ней.

Да — пожалуй, Ира последний год, как вернулась из Караганды, постоянно крутилась вокруг меня. Она и на новой квартире, и в моём ансамбле. И на гастролях, вот чёрт. Мы же с ней записывались в гостинице как супруги и это всегда вызывало улыбку у сестры. Так было проще, чтобы не ютится с неизвестным соседом, сестра-то всяко лучше чужого человека. А сколько таких сигналов было. И ту песню я назвал «Ирина» только потому, что удачно легло в строку, меньше всего я