Луксор. Мы провели здесь два дня и все время посвятили на экскурсии по разным руинам. Интересно нам было познакомиться с французским графом де Саиве, который уединился в Луксор, чтобы написать одно политическое сочинение. Недавно назначенный консульским агентом в Англию Мустафа-ара пригласил его, нас и коптского епископа из Эснэ Абухна-Михаэля к себе на ужин.

15 октября мы прибыли в Кенэ, 17-го в Джирджей, а на другой день в Сиут. Здесь мы встретили немецкого кузнеца из Лайбаха, который сообщил нам о скором прибытии моего бывшего спутника, храброго дона Игнацио, или пастора Кноблехера, и описал цветущее состояние миссионерства.

После того как мы вместе с Бауэргорстом 21 октября вторично осмотрели норы крокодилов, 22-го встретили священника, плывшего вверх по реке в своей прекрасной железной дахабие «Stella matutina»[134], и были крайне довольны сделанным нам дружеским приемом, равно как и восхищались великолепным и прекрасно устроенным судном. Молодые священники, сопровождавшие доктора Кноблехера, были все немцы и, как уверял он, основательные и скромные молодые люди; они обладали всеми нравственными и физическими качествами, какие были потребны для Судана. Мы с наслаждением провели целый час у любезных и отважных проповедников христианства, затем расстались и поспешили на родину, оставляя за собой знойные южные страны. Дальнейшее путешествие наше шло быстро и счастливо.

26 октября. Первые лучи восходящего солнца осветили шпиц стройного минарета мечети Мухаммеда Али. Радостно приветствовали мы Махерузет. Вскоре после того мы прибыли в Фостат[135] и рысью на бойких ослах добрались до Муски. День был воскресный. Колокола в монастыре Святой земли благовестили к заутрени. Каждый звук мелодично отдавался в душе нашей. С этим звоном вставали перед нами картины родины. Это были те же колокола, которые звонили в дни нашего детства, те же, которые возвестили нам час разлуки с родиной, а теперь встречали нас своим приветом. Месяцы, годы нужно быть вдали от всего того, что напоминает родину, чтобы понять язык их. Ясно и звучно слышалось нам:

Далекий благовест звучал, в пространстве тая,

О днях былых, весне, цветах напоминая.

И снова я был упоен движением и жизнью несравненного города. Я снова мог наслаждаться и мечтать в садах «Победоносцев». Мой ослабленный лихорадкой организм укрепился, и столь часто падавший дух мой восстановился. В Каире я снова ожил. Еще прежде называл я этот великолепный город моим идеалом. Я повторяю это и теперь для того, чтобы описать всю полноту моего счастья. Как близок я был к отечеству! В полтора месяца получал я ответы на письма, которые писал к своим друзьям. Как дружелюбно встречали меня честные, прямодушные соотечественники! Благодаря им я снова мирился с европейцами, с христианами.

Мой верный друг Бауэргорст поселился вместе со мной на квартире в Тарб-эль-Тиабе, «улице шакалов», узком переулке арабского квартала, близ Муски. Нам нужно было сделать лишь несколько шагов, чтобы под чинарами цветущего Эзбекиэ с полным наслаждением выкурить шише[136] и выпить чашку драгоценного мокко.

Как отрадно в тенистых аллеях Эзбекиэ! Под вечер раздаются издалека заносимые вечерним ветерком тихие звуки европейской духовой музыки и арабских любовных песен. Мимо проходят гуляющие европейцы и ищущие прохлады европеянки, а иногда также и левантинцы со своими укутанными покрывалами женами. Как блестят их темные очи из-за этих покрывал; как иногда странно, вопросительно останавливаются они на чужестранце! И над всем этим синеет роскошное небо Египта, пока заходящее солнце не окрасит его пурпуром.

С приближением ночи прогуливающиеся взад и вперед дамы и кавалеры исчезают, зато духи цветов пробуждаются. Звезды блистают так роскошно на темном небосклоне, воздух так прохладен, а вместе с тем бесконечно мягок. Сидя на этих жестких пальмовых скамьях, невольно предаешься мечтам, но все мысли поглощаются созерцанием прелести ночи. Часто никого не было уже видно на гулянье, кроме нас. Мы все еще оставались, когда все другие уже разошлись. Не так ли, Бауэргорст?

В Каире мы познакомились с тремя любезными немцами, в обществе которых провели много приятных часов. То были натуралист доктор Теодор фон Гейглин из Вюртемберга, коммерсант Зауэр из Ганновера и доктор медицины Теодор Бильгарц из Зигмарингена. Гейглин услаждал вечера нашего кружка своими учеными рассказами, Зауэр болтливостью, а Бильгарц своим остроумием. Бильгарц был душой общества. Я не мог решить, что в нем более заслуживало уважения: превосходный ли характер или глубокие и основательные знания.

В первых числах ноября мы сидели у Зауэра и упивались дымом драгоценной травы джебели. Кипрское вино искрилось в хрустальных стаканах. Гейглин толковал о предполагаемом путешествии к Красному морю. «Поедемте со мною», — обратился он к нам. Подумавши и посоветовавшись между собою, мы скоро согласились. Бауэргорст и я решились сопровождать Гейглина по Красному морю, а он за это должен был поехать с нами на Синай. Мы чокнулись со словами:

«Счастливый путь!»

Путешествие из Каира на Синай

Монахи, не знающие ни Бога, ни людей, уединились в пустыни и жили там только для себя, что совсем уже не по-христиански, христианину подобает оставаться на миру, среди людей.

Лютер

9 ноября. Бедуины Каменистой Аравии привели к нашему жилищу оседланных и вьючных верблюдов. Мы сели на них и впереди багажа выехали из города через Железные ворота, лежащие к северу, но затем повернули к востоку в пыльную улицу, идущую между высокими кучами мусора и изгородями колючих фиговых деревьев, обогнули северную часть города и вступили вблизи Баб-эль-Насра в пустыню по великолепной, усаженной деревьями большой дороге. Влево лежал недавно основанный Абахсиэ, вправо Джебель-эль-Ахмар, а перед нами первая почтовая станция англо-ост-индской почтовой дороги с устроенным вблизи нее телеграфом. Друзья наши проводили нас на ослах до этого последнего места и расстались с нами лишь с наступлением ночи. Мы продолжали путь и проехали еще несколько часов ночью при лунном свете. На четвертой станции мы остановились, чтобы отдохнуть.

Дорога, ведущая из Каира в Суэц, была построена англичанами лет десять назад вместе с упомянутыми почтовыми станциями и после довольно долгого владения ею уступлена египетскому правительству. Говоря здесь о постройке дороги, я подразумеваю скорее устройство станционных домов, нежели самую постройку дороги. Весь труд состоял лишь в том, что большие камни, лежавшие на том месте, где предполагалась дорога, были убраны и сброшены в сторону. Только теперь египетское правительство взялось за устройство настоящей большой дороги,