И если бы мой отец воззвал к этой сути, которой и он сам должен обладать по своему статусу, но, как трухлявое древо, нес в себе лишь пустоту и грязь под прикрытием прочной коры старой аристократии, у него были бы все шансы избежать смерти от руки моего мужа.

Но как трухлявое дерево не способно пережить бурю, ведь оно пусто и слабо, так и мой отец был неспособен на благородство, был неспособен превратиться из червя в человека, дабы иметь возможность обратиться к Виктору.

Поэтому, как та самая буря, мой муж переломит его надвое и вышвырнет прочь с полей жизни, растоптанного и забытого. И как никто не вспоминает про трухлявое дерево в поле, а говорит лишь о неистовой буре, сломавшей его, так никто и не будет вспоминать о графе Фиано, а будет говорить лишь о Викторе Гроссе. Такую судьбу он выбрал, такая судьба была ему предначертана.

Граф Фиано проявлял удивительную выдержку и внешнее достоинство для человека, который привел собственный род к закату. Я это точно знала — семья Фиано была продолжением моего отца, а если корни гнилые, то и всему родовому древу не суждено выжить. Даже если я не вмешивалась в судьбу семьи, Марко и Франческа раз за разом приводили фамилию к упадку, а отец лишь шел на поводу у капризов своей законной супруги.

Я много раз думала о том, как моя мать оказалась в объятиях графа Фиано. При всей своей напыщенной холодности, граф не злоупотреблял своей властью относительно того, что касается простых женщин. Он посещал столичные элитные бордели в компании других аристократов, в разное время состоял в переписке с несколькими вдовами и замужними дамами — последнее особенно бесило Франческу, но она ничего не могла с этим поделать — но он никогда не зажимал по углам прислугу и не брал женщин силой. Также он был аккуратен и в вопросе бастардов, мое существование было единственной подобной ошибкой графа Фиано.

Так что же моя мать нашла в этом холодном и откровенно пустом мужчине, что захотела лечь с ним в одну постель? И что заставило ее передать меня в поместье Фиано, бросив на попечении подобного человека?

Ответов на эти вопросы не было. Франческа сделала все, чтобы сама память о моей матери была стерта, а граф за девять жизней не проронил ни слова, как бы я не старалась что-либо у него выведать.

Была ли это трусость? Или же граф Фиано на самом деле, что то трухлявое пустое дерево, лишь создавал внешнюю видимость силы и чести, а на самом деле внутри был слаб и неспособен брать на себя всю полноту ответственности? Моя жизнь была полумерой, договором с собственной совестью для этого человека. Так я видела свою судьбу и решения человека, который приходился мне родным отцом, но при этом отцом настоящим никогда не был.

Поэтому когда Виктор взял в руки щит и меч, когда судья Ленуа прокричал короткое «К бою!», мое сердце билось в тревоге лишь за одного мужчину на помосте. За моего мужа. Второй, с волосами, подернутые сединой, был для меня совершенно чужим и никчемным.

Это не был постановочный или тренировочный бой, это не был даже бой чести, каким он являлся по документам. Это был бой насмерть. Если бы под ногами графа Фиано был песок арены, он бы попытался ослепить Виктора. Если бы он смог призвать своих дружинников — он бы их призвал. Но сейчас, оставшись один на один с бароном, подобным скале, у него был только один-единственный шанс на выживание. Выждать подходящий момент, ошеломить противника собственным мастерством и провести смертельную атаку.

Виктор не торопился. Как опытный воин он медленно сближался с графом Фиано, высматривая каждое движение старого аристократа. Многие зрители кричали о том, чтобы он просто снес противника своим весом, но как сказал мой супруг за завтраком, он прекрасно осознавал свои сильные и слабые стороны. Огромное тело Виктора обычно было заковано в глухую латную броню, а в руках он держал лишь длинный полуторный меч, который в его ладони выглядел совершенно обычным по размерам оружием. Сейчас, с простым одноручным мечом и круглым щитом, Виктор выглядел почти что безоружным. Щит — слишком мал, чтобы успешно защищать ноги. Меч — слишком короток, чтобы иметь решающее преимущество перед противником.

Мой отец также все это понимал. Первым же выпадом старый аристократ попытался атаковать ноги Виктора, но моментально получил удар ребром щита по клинку, который прервал выпад. Виктор попытался атаковать в ответ, сделал шаг вперед, но мой отец уже успел отпрыгнуть в сторону и опять закружился, словно волк, загоняющий медведя.

Отец сделал еще несколько выпадов, один раз даже слегка сумел дотянуться до бедра мужа, оставив неглубокий порез, но взамен получил мощный удар по щиту, который заставил его даже немного присесть. С этого момента Виктор не давал своему противнику и толики надежды повторить подобный успех. Словно огромный кузнец, в каждой сшибке он раз за разом наносил сокрушительные удары по щиту противника, а едва граф Фиано пытался атаковать в ответ — тут же бил уже своим круглым щитом, не давая сделать замах. После этого мой отец отступал перевести дух, а Виктор замирал на месте, ожидая продолжения боя.

Я много раз наблюдала за тем, как Виктор тренируется со своими дружинниками на замковом дворе в Херцкальте. И я знала, что сейчас мой супруг если не сдерживается, то ведет себя крайне осторожно. Не бережет силы, но и не рискует зря. Его движения были не так глубоки и агрессивны, как в боях с дружинниками, он чаще уделял внимание обороне, нежели атаке, более изматывая соперника. Чтобы сбить мужчину с ног, даже если он легче тебя на сотню фунтов — требуется самому на миг потерять равновесие. Этого мой муж допустить не мог. Так что он полагался на разницу в физической силе, росте и весе, ожидая, когда граф Фиано начнет допускать серьезные ошибки, одна из которых станет для него смертельной.

— Барон крайне последователен… — тихо проговорил сидящий рядом со мной граф Зильбевер. За прошедшие дни я немного узнала этого человека и сейчас могла сказать, что он слегка нервничает. Все же, Зильбеверы сделали большую ставку на Гроссов.

— Мой муж не рискует понапрасну, — с достоинством ответила я, чувствуя, что внутри уже все давно замерзло от холодной тревоги. — У него еще есть дела.

— Вот