— Все похожи на врунов, пока не проверишь.

Крада хмыкнула. Осинник встретил их голыми ветками и тишиной. Здесь было даже светлее, чем на пустоши, — или это просто глаза привыкли к серости, — но звуки сюда не проникали, шаги глохли в мягкой, прелой земле, и Крада вдруг поймала себя на том, что дышит едва слышно, будто боится кого-то разбудить.

Он появился не сразу.

В ватной тишине сквозь шелест шагов просочился шепоток. Тонкий, звенящий, будто кто-то далеко-далеко перебирал струны, пробовал пальцами туго натянутые жилы, искал нужный лад.

А потом воздух между осинами дрогнул, и Крада увидела воду.

Сначала ей показалось, что это просто канава, каких много в здешних лесах — узкая, с прозрачной водой, сквозь которую до самого дна видно каждый камешек, песчинку, впаянную в ил чешуйку прошлогодней шишки. Но вода двигалась. Два тонких прозрачных потока встречались посередине, касались друг друга краями и расходились, не смешиваясь, и так бесконечно — снова, снова, снова, по дну оврага, по корням осин, по костям тех, кто когда-то пытался перейти ручей и не смог.

На их поверхности, не смешиваясь с водой, плыли две луны. Одна — настоящая, бледная, умирающая, та, что всю ночь тащилась за ними по небу и непонятно откуда качалась, едва удерживаясь на тонкой нитке ручья. Вторая — отражённая, но ярче, желтее, с размытыми, оплывшими краями, будто она таяла, стекала, никак не могла удержать свою круглую форму на вытянутой гусиным клювом тени, накрывающей поток.

На мелководье, в ряби чёрной воды, вдруг показался комок чего-то светлого, что река крутила, трепала, никак не могла утащить на дно. Мелькнул край вышивки, красной нитью по вороту: петухи да ромбы, обережная, на счастье. Бурая от засохшей крови, которую воды так и не смыли, рубаха висела теперь на костях, объеденных зверьём и временем. Череп лежал отдельно, чуть поодаль, пустыми глазницами в воду — смотрел, как две луны кружат в бесконечной пляске.

— Шиш поганый, — Крада поняла, что скелет женский. — Кажется, Ярина и в самом деле сюда как-то добралась…

Она отвела глаза от останков ведовки, смотрела, как струи разбегаются от центра, ударяются о берега, сходятся вновь, кружат в бесконечной, бессмысленной пляске. Одна и та же вода. Одно и то же русло. Два направления.

— И что теперь? — спросила она.

— Туда, — сказал Ярынь. — Тебе придётся одной дальше. Мне нельзя, там как бы… хозяйская спальня. Питомцам вход запрещён.

Крада медленно перевела взгляд на ручей — узкий, какой-то игрушечный, с лениво перекатывающимися волнами.

— То есть мне тонуть в ручье, который воробей вброд перейдёт?

— Похоже на то.

Она вздохнула, поправила шубейку, прижала к себе Волега, который за последние полчаса цеплялся за её плечо так, что когти, наверное, оставили синяки даже сквозь несколько слоёв одежды.

— Ладно, — сказала она. — Бывало и хуже.

— Когда?

— Сейчас узнаем.

Вода оказалась холодной, но не ледяной — холод вползал медленно, в сапоги, в рукавицы, под шубейку, и Крада шла вперёд против течения, пока вода не поднялась до колен, потом до пояса, потом до груди. Она словно опускалась медленно в какой-то невидимый котлован под внешней мелкотой ручья. Волег на плече забеспокоился, захлопал крыльями, и она прижала его рукой, чтобы не сорвался.

— Сиди, — прикрикнула. — Не улетай.

Когда вода дошла до подбородка, сзади раздался голос:

— Крада.

Она обернулась. Ярынь стоял всё на том же месте. Лицо его оставалось спокойным, почти бесстрастным, но в глазах увиделось такое, от чего внутри всё сжалось.

— Ты мне стала очень дорога, — сказал тёмный боярин тихо, но отчётливо. — Всем трём.

— И к чему это признание? — удивилась Крада. — Мне уже начинать пугаться?

— Просто, чтобы ты знала.

Она сделала последний шаг и тут же провалилась непонятно куда — вода неожиданно сомкнулась над головой.

Крада не знала, сколько времени прошло. Может, миг, а может, вечность. Она плыла сквозь холод и темноту, и где-то сверху остался Ярынь, а рядом метался Волег — она слышала его крик даже под водой, тонкий, отчаянный, зовущий. А впереди маячило что-то белое, непонятно откуда появившееся — рубаха, волосы, стёртое лицо, — и Крада плыла за ним, не пытаясь понять, куда и зачем.

А потом темнота кончилась, и она открыла глаза.

Глава 20

Чудные чудеса — шилом небеса

Крада открыла глаза и поняла: воды больше нет.

Не то чтобы она вынырнула — просто в один миг холодная тяжесть, давившая на грудь, исчезла.

Ни земли под ладонями, ни травы, ни камня, ни даже той серой спекшейся глины, что осталась за ручьём. Под Крадой было ни твёрдо, ни мягко — просто нечто удерживало её, не прогибалось и не давило. В спину, в бёдра, в затылок отдавало ровным, глухим гулом, словно огромный зверь дышал где-то глубоко под ней, и его дыхание проходило сквозь всё это место, сквозь неё саму.

Волега на плече не было.

Крада дёрнулась, вскинула руку — пусто, только шубейка примята. Сердце забилось где-то в горле, часто и мелко, как пойманная синица.

— Волег? — позвала она тихо, и голос не разнёсся эхом, а упал в эту тишину, как без всплеска тонет камень в болоте.

Нужно найти кречета, пронеслось в голове. Крада поднялась на ноги.

Свет проступал на стенах и потолке, на самой середке воздуха. От этого у Крады зачесались глаза — как бывает, если долго разглядывать снег в солнечный день, только здесь не больно, а странно: будто смотришь не наружу, а внутрь себя, и никак не можешь увидеть, что там, на самом донышке.

То, что она сперва приняла за стены, было не камнем и не деревом. Гладкое, бледно-золотистое, с едва заметными тёмными прожилками, оно походило на срез векового ствола, но не тёплое — чуть прохладнее человеческой кожи, и под пальцами не отзывалось ни шероховатостью, ни гладкостью. Скорее уж — как нутро только что срезанной бересты, когда ведёшь её меж ладоней, разминаешь перед плетением. Живое, гибкое, уже не дерево.

Крада отняла руку и увидела, что на том месте, где она дотронулась, остался след — бледный, призрачный, будто она прикоснулась к замёрзшему оконцу, и лёд подтаял от тепла. След подернулся дымкой и исчез, а странная поверхность вздохнула. Тихо, едва слышно, но Крада готова была поклясться: это был вздох.