Он словно дышал своей обидой. — Нашёл у каждого слабину. Грех, страх, жадность — у кого что. Доне пообещал защиту от сглаза, тот всё на сторону заглядывался, боялся, как бы жена не прокляла. Лишке — безнаказанность за ворованный лес с общей делянки. Селисе — отпущение грехов за те грехи, что она другим помогала творить… дитей в чреве изводила, привороты. Горьке платил за сплетни. Он и так язык без костей имел, а за монету и родную мать готов был продать.

— Стоп! — Крада даже привстала. — Я слышала эти имена. Это же те, кто…

— Миряки, — кивнул племянник Ярины. — Те, что миряками стали. Доня, Лишка, Селиса. Теперь — Горька. Мрут как мухи, один за другим, в том же порядке, в каком на сходке против тётки голосили.

— Похоже на месть, — покачала головой Крада.

— На расплату, — поправил парень. — Ярина взглядом и болезнь видела, и грех на душе. За это её Боговед и невзлюбил. Говорил, от тёмных. А люди… — Он горько усмехнулся. — Люди любят, когда им грехи прощают, а не тычут в них носом. Особенно если за прощение ещё и монету сулят.

— То есть тётка твоя мор на селитьбу, как ты говоришь, «в расплату» наслала, и пока всех, кто её гнал, не изведёт, не успокоится? — Крада присвистнула.

— Не знаю, — покачал головой парень. — Я только сейчас, когда тень увидел, решил найти её. Не вся селитьба с Боговедом заодно, есть и те, которые хотят Ярине доброе имя вернуть. Им-то за что страдать?

— Понимаю, — кивнула Крада. — Решение верное, так я тебе скажу. Вот только никак не пойму, за мной-то ты чего гнался?

Парень посмотрел на нее, в его усталых глазах камнем лежала тяжелая решимость.

— Я видел, как ты с Боговедом говорила. Ты его не боишься, а все остальные от страха дрожат.

— И ты тоже? — догадалась Крада. Не зло, с пониманием спросила.

Он кивнул.

— Я… Я ее любил. Она мне, маленькому, от кашля траву заваривала, пряники пекла. Имя дала: Травень. А я издалека смотрел, как её в одной сорочке по снегу окровавленную волокут. И не подошёл… Они б и меня пришили.

— Ладно, — сказала Крада, — мы выяснили, что ты, Травень, трус распоследний, а я не боюсь Боговеда. И что с того?

— А с того… Горька-миряк, когда ты мимо проходила, крикнул такое, что побледнела вся, а птица твоя в комок сжалась.

— На то он и миряк, чтобы кричать что попало, — холодно сказала Крада. — Я мимо шла. Впервые вашу дыру вижу.

— Ага, мимо, — парень усмехнулся, но усмешка была кривой, безрадостной. — Все видели: ты аж подпрыгнула, будто тебя ножом под ребро ткнули. Значит, не просто так, а связь какая-то есть. И тенью она впервые мелькнула, как ты появилась…

— Ну и чего ты от меня хочешь? — Крада всё никак не могла понять.

— Три месяца я её ищу. Облазил все леса, все овраги к реке. Ни следа, ни костей, ни тряпья. Словно сквозь землю провалилась.

— В общем, — догадалась Крада, — ты хочешь, чтобы я у миряка выпытала, откуда тёткина тень в нём заблудилась? С чего ты взял, что я на такую глупость соглашусь?

Он полез за пазуху.

— Я не просто так. Я могу заплатить.

Вытащил маленький, засаленный, туго набитый кожаный мешочек и бросил его на землю между ними. Раздался сухой, звонкий стук металла о металл. В свете костра кожа поблёскивала, словно покрытая тонким слоем воска, а завязки потемнели от времени и пота.

— Все, кто перед Яриной виноват, для тебя собрали. Сколько успели, сколько смогли, но всё твоё.

— Откупиться вздумали? — мешочек Краде очень нравился. Он был такой… пузатенький.

И звон перекатывался густым, сытым. Не пустой медяк, а серьёзная сумма. Крада за время своих странствий основательно поиздержалась. А здесь… «На всё про всё», — мелькнуло у неё в голове. На еду, на ночлег, на взятку, если придётся. Или на дорогу обратно в Ритину ягушку, если эта затея с Гусь-камнем провалится.

— Да говорю же, найти и вернуть. Боговед, чтобы мор остановить, сейчас на любые условия пойдёт. Очень уж ему не хочется миряком подохнуть.

Крада потянулась, подняла мешочек. Он, как и ожидалось, приятно оттягивал руку. Она взвесила его на ладони, потом взглянула на Волега. Кречет тоже перевел взгляд со взятки на парня и медленно кивнул один раз. Берём.

— Ладно, Травень, — сказала она, засовывая мешочек за пазуху. — Покупаешь моё умение слушать что людей, что нелюдей. И моё нежелание видеть твоего ведуна в новом медовом гробу. Хотя, — она прищурилась, — вид был бы занятный. Борода в меду… В общем, договорились.

Глава 18

Нашла коса на Гусь-камень

Крада и Травень подбирались к гробу с Горькой, как волки к заблудившему путнику — медленно, бесшумно, используя каждый бугорок и тень от кривых, покосившихся тополей. Земля схватилась к вечеру коркой сверху и предательски хлюпала жижей под ней. Каждый шаг отдавался в ушах оглушительным скрипом или чавканьем.

Волег кружил в чернильном небе, и Крада кожей чувствовала его взгляд — оттуда, где ветер грызёт звёзды. Она запретила ему садиться.

— Если что — бей миряку в голову, — сказала перед выходом. — Мне эта говорящая гнида живой нужна, но если кинется, не мешкай.

Удостоверившись, что желающих скоротать ночь на кладбище не осталось, Крада, уже не таясь, направилась к открытому гробу.

Травень рядом дышал часто и неглубоко, как заяц в силках. Он вцепился в локоть Крады с такой силой, что она чувствовала каждый его ноготь даже сквозь шубейку.

— Ты-ы-ы… — шептал он, заикаясь. — Ты и ночного погоста не боишься? Идёшь, как по торжищу за рыбой…

Он стал совершенно белым в свете луны, пальцы мелко тряслись, зубы выбивали дробь.

— Ой, — махнула рукой Крада, — у меня батюшка в заложных несколько лет ходил, чего не привыкнуть?

Голоса звучали гундосо, так как приходилось зажимать носы: медовая вонь поверх гниющего мяса, кислота разложения и под всем этим что-то еще, металлическое, как кровь на языке. Крада дышала ртом, мелкими глотками, но это не помогало. Запах лез в легкие, липкой плёнкой оседал на нёбе.

Травень посмотрел