в этом зыбком мире — пальцы впились в шубейку, в спину, в плечи, больно, до синяков. Ткнулся лицом в её шею, в ключицу, под подбородок — и замер. Только частая дрожь била кречета всего, от макушки до пят, и Крада чувствовала её каждой клеткой.

Она гладила его по спине. По мокрой рубахе, под которой проступали лопатки — острые, напряжённые, будто под кожей всё ещё прятались крылья. По затылку, по мокрым волосам. Не могла говорить. Только гладила и гладила, и считала удары его сердца — частые, испуганные, живые.

— Ты как? — спросила наконец. Шёпотом, в его макушку. — Ты откуда?

Он не отвечал. Только мотал головой — то ли не знал, то ли не мог сказать, то ли боялся, что если отпустит — всё исчезнет.

Сзади кто-то вздохнул.

Крада обернулась, не выпуская Волега из объятий.

Нянюшка светилась. Не глазами — вся, целиком, этим своим бледно-золотистым телом. Будто внутри у неё зажгли свечу.

— Это… её подарок, — сказала она. — Твоей матери.

Девочка открыла глаза.

Глаза у Тархи были тёплые. Совсем не такие, как можно было ждать от той, кто спит тысячу лет, кто греет мир своим дыханием, кто мёрзнет и не может проснуться. В них не отражалось ни бездны, ни холода, ни той древней усталости, которой сочилась нянюшка. В них было что-то другое, от чего у Крады защипало в носу.

Девочка молча смотрела на неё. Сквозь толщу камня, сквозь тысячу лет, сквозь все образы, которые когда-то носила, — и улыбалась.

Крада прижала Волега крепче. Он всё ещё дрожал — мелко, почти незаметно, — но пальцы понемногу разжимались, дыхание выравнивалось.

— Спасибо, — шепнула она.

Тарха улыбнулась — чуть шире, чуть заметнее — и закрыла глаза снова.

А Крада стояла посреди дышащего зала, прижимая к себе человека, который когда-то был кречетом, и считала выдохи. Один. Другой. Третий.

Мир дышал. Мир грелся.

— Оставайся с нами, Радушка.

Голос Нянюшки был тихий, шершавый, как старая береста. Она провела по голове Крады то ли веткой, то ли рукой (в общем, тем, что росло прямо из неё), — и прикосновение это отдало теплом, хотя руки у Нянюшки были холодные.

— Тут семья твоя… И тебе, и сыну Семаргла места хватит.

Крада подняла голову, посмотрела в светящиеся провалы.

— А там? — спросила она.

— Там — люди, — Нянюшка помолчала, и в этом молчании уместились миллионы забытых имён. — Они ищут тепло там, где его нет, и отдают его тем, кто не умеет брать. Там больно, Радушка, и каждый день надо выбирать. Довольно того, что они ежесекундно раздирают Тарху.

Крада посмотрела на Волега. Он всё ещё прижимался к ней, но пальцы больше не впивались в шубейку — просто лежали, усталые, тёплые. Дышал он ровно, глубоко, и с каждым выдохом уходила птичья дрожь, оставалось только человеческое, своё, родное.

— Ну, в моей семье тоже знаешь ли не всё так просто… — Крада вспомнила дядьку Архаэта. — Доброта такая себе… А у меня там Варька бесхозный, Ярку в хорошие руки замуж отдать нужно. В батюшкиной избе я уже столько времени не была, да и могилку его подновить не помешает. А тут всё до меня уже сделано было и во мне не нуждается. Да к тому же я, нянюшка, для вашего вечного сна слишком шальная, не приживусь.

Она помолчала.

— Повидались, и ладно. Пойду я, пожалуй. А ты или мама, если надумаете — так меня в Заставе найдёте. Вам там всегда рады будут.

Эпилог

Солнце стояло высоко, смолисто пахло нагретой корой, и в этом запахе тонули все остальные — прелая листва, болотная вода, дальний дымок из чьей-то печи. Компания вывалилась из чащи, будто их лес выплюнул — усталых, запылённых, но живых.

Ярка шла впереди, задрав подбородок, и на ходу отряхивала сарафан от налипшей хвои. Варька плелся сзади, то и дело спотыкался и что-то бурчал себе под нос — судя по лицу, критиковал Яркины указания насчёт того, как правильно ходить по тропинкам.

— Я тебе не козлёнок, чтобы по кочкам скакать! — донеслось до Крады.

— А кто ж ты? — Ярка даже не обернулась. — Козлёнок и есть. Только борода ещё не выросла.

— У козлят не бывает бороды, — назидательно поправил Варька. — У козлов.

— О, уже козёл! — восхитилась Ярка. — Растёшь прямо на глазах.

Крада улыбнулась, коротко глянув на Волега.

Он всё ещё иногда вздрагивал на резкие звуки, поворачивал голову чуть быстрее, чем нужно, ловил взглядом любую птицу в небе. Но с каждым днём человеческого в нём становилось больше, а птичьего — меньше. Ходить он словно учился заново, но сегодня, кажется, впервые не запнулся ни разу.

Впереди замаячили знакомые крыши, частокол, дымок над крайней избой. Крада перевела дух.

— Дошли, — сказала она просто.

Ярка остановилась, упёрла руки:

— Ну, принимай, Застава, подарки.

— Какие подарки? — насторожился Варька.

— Самый ценный подарок — это мы, — сообщала Ярка.

Варька закатил глаза, но промолчал.

Они прошли ещё немного, когда Ярка вдруг сбавила шаг, поравнялась с Крадой и заглянула ей в лицо — хитро, по-своему, как умела только она.

— Крад, — сказала вполголоса, чтобы Варька не слышал. — А интересно…

— Что?

— Ну… — Ярка покосилась на Волега, который как раз в этот момент задрал голову к небу, провожая взглядом пролетевшую мимо пичугу. — У вас дети какие будут? С крыльями или простые?

Крада поперхнулась воздухом.

— Ты чего, Ярка⁈

— А чего я? — та даже не смутилась. — Вполне себе хороший вопрос. Он теперь человек, но птица-то внутри осталась. Вот и думаю: у вас там… ну, всякое может быть. Вдруг ребёнок летать начнёт раньше, чем ходить?

— Ярка!

— Что «Ярка»? Я ж по-свойски, по-дружески. Думаешь, мне не интересно? Я таких кречетов ещё не видала.

Крада открыла рот, но не успела ничего сказать.

— Крылатые не будут, — раздалось сзади.

Они обе обернулись.

Волег остановился, в упор уставившись на них. Взгляд у него был уже почти человеческий, только в уголках глаз всё ещё таилось что-то острое, зоркое, птичье.

— Чего? — не поняла Ярка.

— Дети, — сказал Волег. — Крылатые не будут.

— А ты откуда знаешь? — не унималась Ярка.

Волег посмотрел