Крада наконец разлепила губы:

— Я… я не знаю, на кого похожа. Вообще не знаю, кто я теперь.

Слова выходили хриплые, рваные, будто она глотала битое стекло, и каждое слово резало горло на выходе.

— Я думала, я иду к маме. К маме, понимаешь? К той, кто родила, кто ждала, кто… — голос сорвался. Крада сжала кулаки, вцепилась ногтями в ладони, чтобы не разреветься снова. — А там — девочка. Спящая девочка. И ты говоришь — Тарха. Это моя мать?

— Это Тарха, — тихо повторила нянюшка.

— А мне плевать, как её зовут! — выкрикнула Крада, и крик заметался в этом дышащем пространстве, ударился о стены, погас. — Меняет образы, как платья? — она вспомнила, что говорил Архаэт. — Надела судьбу княгини Мстиславы, пожила сколько-то лет, родила меня, а потом сняла с себя, как надоевший сарафан, и вернулась сюда спать? Она… — Крада сглотнула, вытерла лицо рукавом, зло, до красноты. — Она знает про меня? Про то, что я родилась? Или моя жизнь — это тоже… тоже игра? Чей-то сон?

Девушка задохнулась, прижала ладонь ко рту, сдерживая рвущийся наружу вой.

Нянюшка молчала долго. Так долго, что гул стен успел накатиться и откатиться трижды.

— Была, — сказала наконец. — Она была, Радушка. Не сон. Не игра. Когда Тарха надевает образ, она становится. Любит этим сердцем, плачет этими глазами, умирает этой смертью. Твоя мать любила тебя. Это была настоящая любовь.

— Тогда почему она ушла? — шёпотом, одними губами.

— Потому что образ умер. А Тарха не умирает, а просыпается.

Крада опустилась на пол — на этот живой, дышащий пол, — обхватила колени руками и замерла.

— Получается, — сказала она тихо, в пустоту, — я дочь платья, которое она сняла.

— Нет. — Нянюшка шагнула ближе. — Ты дочь того, что Тарха чувствовала, когда носила это платье. А чувствовала она по-настоящему.

Существо дёрнулось, будто хотело обнять Краду, но в последний момент передумало.

— Когда она носила образ, она любила, и даже когда сняла его, не перестала любить. Ты — более чем вечное в этом шатком, ненадёжном мире, из которого мы так и не смогли выбраться.

Нянюшка помолчала.

— Тарха играет уже тысячу, — повторила вдруг. — Она очень давно устала. Хотела бы прекратить, но не может.

Рука опять сжалась в кулак:

— А если я её разбужу?

Нянюшка помолчала. Свечение в глазницах дрогнуло, будто она раздумывала, говорить или нет.

— Тогда… мира, который знаешь, не будет.

— Совсем? — Крада обернулась, вгляделась в тёмные провалы, пытаясь угадать, что там — страх, предостережение или просто старая, выцветшая правда.

— Не совсем. — Нянюшка повела плечом — или тем, что у неё вместо плеча. — Он останется. Но… сместится. Как кость, которая срослась неправильно, а ты и не знал, что была сломана.

— Я не понимаю.

— И хорошо.

Крада стиснула зубы:

— Ты можешь говорить понятнее? Что останется?

Нянюшка помедлила.

— Мир, — сказала. — Тот же самый. Деревья, реки, звери, люди. Будете рожать, умирать, охотиться, прятаться от холода. Всё как сейчас.

— А чего не будет?

— Того, что нельзя потрогать.

Крада ждала.

— Не будет улыбки просто так, — сказала нянюшка. — Руки, которая подаст, когда не просил. Тепла в груди, когда смотришь на закат, сна, в котором летаешь. Не будет памяти о тех, кто умер, — только знание, что они были и их нет. Не будет жалости. Не будет надежды. Не будет любви.

Крада представила. Попробовала на вкус.

— Это же просто… — она запнулась, подбирая слово. — Пусто.

— Нет, — нянюшка качнула головой. — Пусто — это когда что-то было и ушло. А здесь станет просто ровно. Ровно и серо: рождение, еда, смерть. Всё.

Крада молчала долго. Так долго, что успела насчитать семь выдохов — семь раз, когда мир становился чуть теплее, чуть добрее, чуть ярче.

— А она? — спросила наконец. — Ей тепло? Хоть чуточку перепадает от того, что она раздаёт?

Нянюшка покачала головой.

— Тот, кто греет, — не греется сам, Радушка. Она мёрзнет. Всю тысячу лет.

Крада прижалась лбом к глади.

— Глупая, — шепнула. — Глупая моя.

— У Тархи есть кое-что для тебя, — вдруг сказала нянюшка. — Посмотри.

Крада не сразу поняла. Она всё ещё стояла, прижимаясь лбом к глади, считая выдохи — один, другой, третий, — и в каждом было тепло, которое она воровала у спящей девочки.

— Посмотри, — повторила нянюшка.

Она почувствовала раньше, чем увидела. Движение воздуха, подумала: «Нянюшка шагнула ближе». Но та стояла всё там же, неподвижная, как часть этих стен. И смотрела не на Краду. Мимо. Поверх плеча.

Крада обернулась.

И перестала дышать.

В трёх шагах от неё стоял босой человек в длинной, тонкой, мокрой насквозь рубахе. Вода стекала с его волос на плечи, с плеч на грудь, с груди на пол, который жадно впитывал её, не оставляя следов. Руки висели вдоль тела — длинные, худые, с растопыренными пальцами, и они мелко подрагивали, будто всё ещё помнили, как сжимать ветку или цепляться за плечо. Круглые, немигающие глаза шарили по стенам, по потолку, по нянюшке, по спящей Тархе — и ни на чём не могли остановиться.

— Не может быть, — сказала Крада.

Человек вздрогнул всем телом, голова его дёрнулась, поворачиваясь к Краде, и в этом движении опять же было что-то птичье, что-то от кречета, высматривающего добычу, но во взгляде, упавшем на неё, медленно, с трудом, проступало узнавание.

Он смотрел и не мог насмотреться. Губы шевельнулись — раз, другой, третий, — но звука всё не было, только воздух выходил из груди толчками, хрипло, рвано, будто горло отвыкло складывать слова.

— Кра… — вытолкнул он наконец.

Один слог. Почти не слово. Но этот слог упал в тишину, и Крада почувствовала, как внутри неё что-то обрывается: голос был тот самый, что услышала она из ратайской ямы: «Поди прочь, поганая тварь!»

— Крада…

Она не помнила, как шагнула. Ноги сами понесли, тело знало раньше, чем голова успела подумать. Волег тоже подался вперёд — неуклюже, заплетаясь, будто забыл, как ходить. На втором шаге споткнулся, качнулся вперёд, и Крада поймала — в последний миг, когда он уже падал.

Волег вцепился в неё так, будто она была единственной опорой