смотреть на руки. Ветер подхватил лёгкое облачко, и оно растворилось в воздухе, оседая на лепестках, на земле, на корнях.

Дакота замерла рядом. Стивен опустил голову, а Лой отвернулся, делая вид, что рассматривает забор.

— Прощай, — прошептала я, и голос не дрогнул.

Мы постояли так ещё несколько минут, пока солнце не склонилось к горизонту, и тени не стали длиннее. Потом я встала, вытерла ладони о джинсы и посмотрела на ребят.

— Всё, поехали.

— Ты уверена, что ничего не забыла? — спросила Дакота, бросая последний взгляд на дом.

— Вроде все.

Мы вышли через калитку, и я ещё раз оглянулась на дом. Холодный металл ключа в кармане тихо звякнул. Прятать его под коврик я не стала. Мне нужен был этот ключ, мне нужен был путь сюда снова.

— Может, стоит поговорить с соседкой? — вспомнила я приветствие незнакомой женщины у забора. — Вдруг она что-то знает, может рассказать…

— Не сегодня, — мягко перебил меня Лой. — Ты и так на пределе, видно же. Давай просто поедем домой, а если понадобится — вернёмся, специально для этого.

Я кивнула. В этом был смысл.

Мы сели в машину. Лой уверенно направился к водительской двери.

— Я поведу, — бросил он, не спрашивая.

Стивен замер, рука дернулась к ключам. Но он посмотрел на меня — бледную, с пустым взглядом — и молча протянул брелок Лою.

— Только аккуратнее, — тихо сказал он и сел спереди.

Дакота устроилась рядом со мной, её ладонь легла мне на колено.

Мотор загудел, машина тронулась, и дом остался позади. Я зевнула, прикрыла глаза и наконец разрешила себе чуточку покоя.

Мысли зациклились, дни стали неразличимы. Всё свелось к механическим действиям. Лой приходил каждый день. Отвлекал байками об учебе, спрашивал, как я, сколько писем прочла. Дакота лишь изредка совала нос в конверты, но и у неё дел хватало — дни крутились вокруг новой собственности. Вечерами я возвращалась домой, бросала сумку, включала свет и снова возвращалась к письму, к первым строчкам: «Прости меня, моя доченька. В этой вселенной нам не суждено знать друг друга, и эта глубокая боль разорвала во мне последние человеческие качества».

Почему «в этой вселенной»? Кто посмел нас разлучить? И что это за боль, уничтожившая в ней человеческое?

Я возвращалась к письмам на непонятном языке. Оно было подписано неким «Марцелл Хелионик». Уже несколько раз проверяла его имя в интернете, в переводе, в оригинале написания. Но ни имени, ни тем более такой фамилии интернет не знал. Я вводила некоторые слова в переводчик: слова были неверные, я не могла разобрать почерк.

Через пять дней я научилась делать вид, что всё в порядке, но внутри всё было по-прежнему пусто.

«Я любила этот дом, я любила наблюдать за лесом из окон, любила ухаживать за Л., а главное, я любила его всем сердцем, настолько, насколько могло вместить мое юное сердце. Я любила, как тихо он подкрадывался ко мне и обнимал сзади. Его волосы всегда пахли отменно, я всегда ждала нашего поцелуя, который успокаивал меня до потери сознания. Я бесконечно благодарна ему, что показал мне свой мир. Я потеряла всё это. Столетия отобрали это, предки запретили нам, и я проклинаю тот день, когда полюбила этот дом.»

Я перечитывала письмо снова и снова, пока точно не уверилась, что дом — это старое поместье Гримфорд, мужчина — житель этого дома, а мать, скорее, работница, чем хозяйка. «Л.», вероятно, первая буква имени мужчины. Но некоторые метафоры сводили меня с ума: « показал мне свой мир, предки запретили нам».

Отныне я искала маму во всём: в лицах прохожих, в запахе чужих духов, в случайных фразах в автобусе. Пыталась собрать образ по кусочкам — по письмам, фото, обрывкам воспоминаний, всплывающим в голове.

Очередным субботним вечером, когда я сидела за просмотром фотографий, телефон завибрировал на столе. Сообщение от Стивена. Он и Лой мне часто писали: Лой — без причины, Стивен — по работе. Я не спешила отвечать, наткнувшись на интересный текст в очередном письме:

« Было замечательно выйти из дома за столько дней и позавтракать с ним чашкой американо с клубничным эклером. Это было так недалеко от неё, но я сдержала в себе порыв. Заведение мне понравилось, эти большие чашки при входе и яркие лампы на столах приводили меня в немой восторг. Это был первый раз за два года».

Два года взаперти. Боже.

« Недалеко от неё» — где это? Я не знала ничего с большими чашками и лампами поблизости. Почему она так долго была взаперти? Это значило только то, что за ней кто-то реально следил, и она его боялась.

Я потянулась к телефону.

«Ты дома? Может, увидимся?» — писал Стивен.

Я смотрела на экран, не решаясь ответить. Мысли о матери, письмах, Гримфорде не отпускали ни на минуту, и идея неформальной встречи казалась неуместной и почти нелепой. Я уже строчила отказ, как Дакота резво заглянула в моей телефон:

— Просто скажи «да». А если будет совсем плохо — позвонишь мне, я тебя вытащу.

Я улыбнулась — впервые за долгое время по-настоящему.

«Давай через полчаса, сможешь?» — написала я.

В прихожей послышались шаги. Не спеша, вошёл Лой. На улице темнело, и с ним в комнату ворвался прохладный воздух сырости и дыма.

Лой повесил ветровку на крючок.

— Как вы тут? — он присел на край стула, потирая ладонями лицо и стряхивая остатки улицы. — Что происходит?

Дакота повернулась к нему, глаза блеснули, и она не сдержала довольную улыбку:

— Угадай, кого сегодня позвали на свидание? — Она кивнула в мою сторону, подталкивая к признанию.

— Это просто встреча.

Брови Лоя поползли вверх.

— Вот это номер! Не вздумай сбежать через полчаса. — Улыбка стала шире. — Если что — пиши.

За окном сгущались сумерки, свет фонарей ложился на стены длинными полосами. Не так уж страшно выйти из дома. Дакота подмигнула мне, а Лой поднялся и направился к двери, щелкнув пальцами:

— Удачи!

По венам разлилось легкое, пьянящее предвкушение.

Быстро влезла в белый свитер, путаясь в рукавах. Взяла сумку и, прежде чем выйти, посмотрела в зеркало. В отражении всё та же я — уставшая, с тенью под глазами.

Стивена у подъезда не было Я опустилась на пыльный бордюр, вытянув ноги, не желая возвращаться домой. Живот щекотало: неясно, куда мы пойдем и