меня видеть то, чего я не хочу видеть. Вы… вы…

Он схватил меня за плечи. Не грубо, но крепко. Я почувствовала жар его ладоней даже через толстовку.

— Слушай меня, — прошептал он, почти касаясь губами моего уха. — Ты в опасности. Не из-за меня. Из-за себя. Твоя природа просыпается, и другие это чуют. Если ты не научишься контролировать себя, тебя сожрут. Я не следил за тобой вчера. Но кто-то следил. И этот кто-то — не человек.

Он отпустил меня и отступил к окну.

— А теперь уходи. И не приходи больше. Я переведу тебя к другому преподавателю.

Я стояла, оглушённая. Моя природа? Не человек? Другие?

— Кто вы? — спросила я шёпотом.

Он не обернулся.

— Тот, кто должен был тебя уничтожить, но не смог.

Я выбежала из кабинета, не помня себя.

В коридоре я остановилась, сжимая папку с эссе. Листы выпали и разлетелись по полу. Я собирала их дрожащими руками и вдруг заметила.

На косяке, там же, где вчера, — четыре глубокие царапины.

Но сегодня их было шесть.

Кто-то добавил ещё две. Или что-то.

Я поднялась, сунула листы в рюкзак и пошла к выходу. Мои ноги несли меня автоматически. Голова была пуста.

Только одна мысль билась, как птица в клетке:

«Он не человек. И я — не человек. И кто-то идёт за мной по пятам».

У выхода из университета меня кто-то окликнул.

— Девушка!

Я обернулась. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, в чёрной куртке и джинсах, с коротким ёжиком тёмных волос. Обычное лицо, ничего примечательного. Но глаза… серые, почти бесцветные, смотрели слишком пристально.

— Вы Виктория Денисова?

— Да, — ответила я на автомате.

— Я от деканата. Вашу жалобу рассмотрят, но вам нужно дать показания. У вас есть время сейчас?

Я колебалась. Что-то в нём было неправильным. Слишком ровный голос, слишком прямая спина. Как у военного.

— Я могу подойти завтра.

— Лучше сейчас. Это не займёт много времени.

Он шагнул ко мне. И в этот момент я почувствовала запах. Тот же самый запах, что год назад в коридоре, когда Вадим схватил меня за руку. Мокрой шерсти, земли после дождя, озона перед грозой.

Я отшатнулась.

— Нет, — сказала я. — Не сейчас.

— Виктория, — его голос стал ниже, почти рычащим. — Я настаиваю.

Он сделал ещё шаг. Я — назад.

И вдруг из дверей университета вылетел Вадим. Он двигался нечеловечески быстро — секунду назад был в здании, а в следующую уже стоял между мной и незнакомцем.

— Отойди от неё, — прорычал он. Я впервые слышала в его голосе такой звук — нечеловеческий, низкочастотный, от которого закладывало уши.

Незнакомец оскалился. И я увидела его клыки. Длинные, острые, волчьи.

— Не лезь, Фролов. Она не твоя.

— Она под моей защитой.

— Скоро нет.

Они смотрели друг на друга, и воздух между ними, казалось, искрил. Я стояла, прижав спину к стене, не в силах двинуться.

Потом незнакомец развернулся и ушёл. Быстро, беззвучно, растворился в сумерках.

Вадим повернулся ко мне. Его глаза горели золотом. Настоящим, живым золотом.

— Виктория, — сказал он, и его голос дрожал. — Теперь ты знаешь. Ты не ошиблась. Я — оборотень. И тот тип — тоже. Он будет охотиться на тебя. И я не смогу тебя защитить, если ты не будешь слушаться.

Он протянул руку.

— Пойдём. Я провожу тебя до общежития. И по дороге расскажу всё, что знаю.

Я смотрела на его ладонь. На пальцы, которые год назад сжали моё запястье и заставили мир потемнеть. На шрамы на костяшках — старые, белые, похожие на следы от когтей.

И я взяла его за руку.

Потому что страх перед ним вдруг стал меньше, чем страх перед тем, что я не узнаю правду.

Глава 3

Утро четверга я встретила с твёрдым намерением переписать эссе так, чтобы Вадим Фролов подавился своей придирчивостью.

Я сидела за столом в пустой комнате (Алина ушла на завтрак раньше), смотрела на чистый лист в Word и чувствовала, как внутри разрастается глухая, безысходная злость. Вчерашние события никак не укладывались в голове: оборотни, золотые глаза, рык, преследование, рука Вадима, которая сжимала моё плечо, и его шёпот: «Ты в опасности».

Я почти не спала. Опять эти сны — бег по лесу, запах крови, луна сквозь ветки. А под утро — уже привычное: просыпаюсь от того, что ногти впиваются в подушку. Сегодня порвала простыню. Алина не заметила, но я видела: четыре дыры там, где лежала моя рука.

Я человек. Я человек. Я человек.

Нет. Уже нет.

Вадим сказал: «Твоя природа просыпается». И тот другой, с волчьими клыками, сказал: «Она не твоя». Значит, я — не просто человек. Я — что-то, на что охотятся. Что-то, что пахнет.

Но что?

Я встряхнула головой. Сначала эссе. Сначала доказать этому заносчивому козлу, что я могу написать честно. Даже если честность означает признание в том, что я боюсь собственных рук по ночам.

Я начала печатать:

«Мой самый иррациональный страх — это страх перед тем, что я перестану быть собой. Не в метафорическом смысле, а в прямом. Я боюсь, что однажды проснусь и обнаружу, что моё тело живёт своей жизнью. Что мои руки царапают стены без моего ведома. Что мои зубы становятся длиннее. Что я…»

Я стёрла последнюю фразу. Нет. Слишком откровенно. Он же подумает, что я сумасшедшая. Или, что хуже, поймёт, что я начала догадываться.

«…что я превращаюсь в кого-то другого.»

Оставила так.

Дальше пошли примеры из искусства — я нарыла в книге, которую он дал, про Гойю и его «чёрные картины». Гойя боялся безумия и рисовал свои страхи. Сатурн, пожирающий сына. Собака, наполовину утонувшая в зыбучих песках. Иррациональные образы, рождённые из глубинного ужаса.

Я написала про то, что страх может быть ресурсом. Что он обостряет чувства, заставляет видеть мир иначе. Что, возможно, именно мои ночные кошмары помогают мне рисовать так, как я рисую — остро, нервно, с кровью и шерстью.

Закончила в десять утра. Распечатала, сброшюровала, подписала. Получилось ровно шесть страниц. Полуторный интервал, Times New Roman, 12 кегль.

Я перечитала. Внутри всё сжалось. Слишком лично. Слишком страшно. Если он прочитает это и поймёт, насколько я близка к истине…

Но выбора нет. Он требует правды. Получит правду.

Консультация была назначена на шесть вечера. До этого нужно было пережить пары. Утром — композиция, где мы рисовали драпировки. Я автоматически водила углём по бумаге, но мысли были далеко. После обеда — история искусств, профессор Кравчук