в расстёгнутой рубашке с закатанными рукавами, без галстука, и что-то писал от руки. Перо? Нет, гелевая ручка. Но движения были такие плавные, будто он выводил иероглифы.

Он не поднял головы.

— Зачем вы пришли? Консультация завтра.

Голос спокойный, без намёка на удивление. Как будто он ждал меня. Знал, что я приду.

— Я… — Я замялась, прижимая к груди стопку книг. — Я за литературой. Для эссе. Мне посоветовали взять в спецфонде, но там мало материалов. Я подумала, может, у вас есть что-то ещё.

— Подумали.

Он поднял голову. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но я помнила, какими они были тогда, год назад, на секунду. Золотыми. Огненными.

— Я помню, вы говорили про иррациональные страхи, — продолжала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — И про связь с творчеством. Вы упомянули Мунка, Гойю. Мне нужно больше примеров. С научной точки зрения.

Вадим отложил ручку и откинулся на спинку стула. Жест был расслабленным, но я видела, как напряглись его плечи — как у зверя, который затаился, но готов к прыжку.

— С научной точки зрения, Денисова, ваше эссе объёмом пять страниц не нуждается в академических ссылках. Это творческое задание. Просто напишите правду.

— Я написала правду. Про темноту.

— Ложь.

— Почему вы так уверены?

Он встал. Медленно, плавно, не сводя с меня глаз. И я поняла, что совершила ошибку. Не надо было приходить. Не надо было вообще знать, где находится его кабинет. Не надо было переступать порог.

— Потому что я чую ложь, — сказал он тихо. — За версту. Она имеет запах. Как кислое молоко. Как будто от вас пахнет страхом и адреналином, когда вы говорите про темноту, но это не тот страх. Тот — другой. Глубинный. Вы его прячете.

Он подошёл ко мне. Расстояние между нами сократилось до двух метров. Его скулы в этом странном свете казались ещё острее, тени под глазами — ещё глубже.

— Вы боитесь, что я раскрою вас, — сказал он. — Что я расскажу всем, кто вы на самом деле. Даже себе вы боитесь признаться.

— Я не знаю, о чём вы, — прошептала я.

— Знаете.

Он протянул руку. Я инстинктивно отшатнулась, но он не коснулся меня. Только взял со стола книгу в тёмном переплёте и протянул мне.

— Вот. Литература. «Трансформации страха в символическом искусстве». Там есть глава про Гойю. Прочитайте. И напишите эссе честно.

Я взяла книгу. Пальцы почти не слушались.

— А теперь уходите, — сказал он, отворачиваясь.

Я повернулась к двери. Уже взялась за ручку, когда он добавил:

— Быстро. Начинает темнеть, и вам не следует быть здесь после заката.

Я обернулась.

— Почему?

Он не ответил. Стоял спиной ко мне, вжав ладони в столешницу. Я видела, как дрожат его пальцы — нет, не дрожат. Сжимаются. С такой силой, что побелели костяшки.

— Уходите, Виктория. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало почти как мольба. Почти как «спасите меня».

Я вышла в коридор и захлопнула дверь.

Я сделала несколько шагов и остановилась, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле. В голове шумело.

Что это было? Он дал мне книгу. Нормальную книгу. И сказал «пожалуйста». Но почему он так резко переменился? Почему его голос вдруг стал умоляющим? И что значит «начинает темнеть»? Темнеет каждый день. Это не конец света.

Я перевела дыхание и уже пошла к лестнице, как вдруг заметила.

Дверь его кабинета. Косяк. С левой стороны, на уровне примерно метра от пола.

Царапины.

Глубокие, широкие, как будто кто-то с нечеловеческой силой вонзил когти в дерево и провёл вниз, оставив четыре параллельные борозды. Они были старыми — древесина вокруг потемнела — но от этого не становились менее пугающими.

Четыре полосы. Как будто лапа. Или рука с длинными ногтями.

Я вспомнила свои собственные царапины на стене в общежитии. Тонкие, едва заметные. Но эти… эти были глубокими. Словно их оставил не человек.

— Денисова, — раздалось из-за двери. Его голос был напряжённым, почти рычащим. — Уходите сейчас же.

Я побежала. Не разбирая дороги, несясь по тёмным коридорам, перепрыгивая через ступеньки. Вылетела на улицу, в холодный ветер, и только там, на крыльце, согнулась пополам, пытаясь отдышаться.

Книга в моих руках была ещё тёплой. Я смотрела на тёмный переплёт и не понимала, что чувствую. Страх? Злость? Любопытство?

Или предвкушение?

Дорога до общежития заняла минут пятнадцать обычным шагом, но я шла быстро, почти бежала, то и дело оглядываясь через плечо. Улицы были пустынны. Фонари только начинали зажигаться, отбрасывая длинные жёлтые полосы на мокрый асфальт. После дождя воздух пах грибами и прелыми листьями.

Я заставила себя успокоиться. Ну подумаешь, царапины на косяке. Может, он держит собаку. Или кошку. Или это осталось от прежних жильцов. Ничего сверхъестественного.

Но в глубине души я знала: собаки так не скребут. Собаки оставляют полосы пошире, поцарапаннее. А эти были аккуратными, почти хирургическими. Четыре параллельные линии. Как от когтей.

Я свернула на аллею, ведущую к общежитию. Здесь было ещё темнее — старые липы смыкали кроны над головой, превращая дорогу в тоннель. Я ускорила шаг.

И тогда я это почувствовала.

Взгляд.

Тяжёлый, давящий, как будто кто-то смотрит на меня из темноты. Не просто смотрит — изучает. Оценивает. Я остановилась, медленно обернулась.

Никого.

Только липы, фонари вдалеке и мой собственный страх, который вдруг стал осязаемым, как шерсть на загривке.

— Есть кто? — спросила я в пустоту. Голос прозвучал жалко, по-детски.

Тишина.

Я продолжила идти, но теперь мои шаги стали короче, быстрее. Я слышала своё дыхание. И ещё кое-что. Шаги. Сзади. Чёткие, ритмичные, тяжёлые. Кто-то шёл за мной, сохраняя дистанцию.

Я резко обернулась снова. Никого. Но шаги стихли не сразу — я слышала, как эхо замерло в аллее, как будто тот, кто шёл, тоже остановился.

— Выходи! — крикнула я. — Я знаю, что ты там!

Ни ответа, ни шороха.

Я побежала. Со всех ног, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, вывернувшиеся из-под асфальта. Книга в руках стала тяжёлой, как кирпич. Сердце колотилось в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Впереди показались огни общежития — тусклые, жёлтые, но такие родные. Я вылетела на освещённую площадку перед входом, упала на ступеньки, хватая ртом воздух.

Вахтёрша, тётя Зина, высунулась из окошка:

— Чего раскричалась? Пожар?

— Там… там кто-то был… за мной шёл…

Тётя Зина посмотрела на улицу, потом на меня.

— Никого там нет, дочка. Тебе показалось.

Я обернулась. Аллея была пуста. Только липы шумели на ветру.

Показалось? Нет. Не показалось. Я чувствовала этот взгляд. Я слышала шаги.

В комнате я бросила книги