были тщательно разложены гаечные ключи, торцевые головки, съемники, щетки по металлу и пара банок с керосином для промывки.

В центре композиции, подвешенный на мощной цепной тали к толстой ветке старого тополя, болтался он. Мотор! Сердце ЗИЛ-164. Глыба ржавого чугуна, покрытая многолетними слоями засохшей грязи и масла.

Без десяти десять на пустыре появилась бригада Кабана. Четверо хмурых, невыспавшихся парней подошли вразвалочку, поигрывая монтировками.

— Ну что, Суворов, где обещанная уха? — с порога заявил Кабан и окинул презрительным взглядом висящий на цепях двигатель. — Да ты чё? На это что ли? Да тут работы на неделю. Коленвал небось прикипел насмерть. Ох, мля-а-а! Ну и чё тут? Мы щас пару гаек сорвем и пойдем по домам. Надо бы смазать парой рюмок чая…

— Уха будет тогда, когда этот кусок металлолома заурчит, как сытый кот, — спокойно ответил я, сбрасывая куртку и оставаясь в чистой клетчатой рубашке. Закатал рукава. — Пара рюмок чая будет перед ней, для разжигания аппетита. А пока всем слушать вводную! Я командую, вы исполняете. Без пререканий и самодеятельности! Шуруп на подаче инструмента. Серега, ты с Лехой скидываешь поддон картера. Остальные снимают головку блока. Если сорвете хоть одну шпильку — будете высверливать зубами. Время пошло!

Мой голос, внезапно обретший лязгающие, стальные интонации строевого командира, хлестнул по расслабленным ПТУшникам, как кнут. Они на секунду опешили. Привычная картина мира рухнула: хилый лентяй раздавал команды так, будто у него на плечах блестели майорские звезды, а за спиной стоял заградотряд с оружием наизготовку.

— Чего встали? — рявкнул я, видя их замешательство. — Керосин в руки и отмачивать гайки! Бегом! Марш!

И они побежали. Магия уверенного тона и четко поставленной задачи сделала свое дело. Спустя пять минут над пустырем стоял только лязг металла, тяжелое дыхание и отборный, многоэтажный мат, без которого не откручивалась ни одна прикипевшая деталь советского автопрома.

Я ходил вокруг них, заложив руки за спину. Не притрагиваясь к ключам, я дирижировал этим техническим оркестром. У меня получалось соблюдать баланс между командованием и отмазыванием от работы.

— Кабан, не рви резьбу, дурмашина! Аккуратно, в раскачку! Шуруп, дай ему вдшку… тьфу, то есть тормозухи капни на болт! Леха, не стучи кувалдой по блоку, это тебе не наковальня! Через деревянную проставку, нежнее, как с девушкой! Во! Красава!

Ближе к двум часам дня, после изнурительной борьбы, когда с парней уже сошло семь потов, а коленвал так и не поддался, в рядах наметился бунт.

— Да ну его в качель! — Кабан в сердцах швырнул ключ на брезент и вытер потное лицо грязным рукавом. — Закис намертво! Тут автогеном резать надо. Всё, Мордов, концерт окончен. Не заведем мы его.

Я посмотрел на тяжело дышащих, измотанных парней. Пора было применять главное оружие. Тактическое кулинарное вмешательство.

— Перекур пятнадцать минут, — скомандовал я. — Витя, тащи дрова.

Я подошел к заранее сложенному очагу из кирпичей, над которым висел походный котелок литров на десять. Запалил огонь. Вода в котелке уже была готова.

Пока бригада Кабана, тяжело дыша, курила в сторонке и с ненавистью косилась на неподдающийся двигатель, и с не меньшей ненавистью на меня — я начал священнодействовать.

Сначала в кипяток отправились две крупные, нечищеные луковицы в золотистой шелухе и пучок кореньев петрушки. Затем — щедрая горсть черного перца горошком, того самого, от Эдика-Америки. Вода забурлила, принимая в себя ароматы специй. Следом в котел полетели хвосты и голова горбуши — для наваристой, чуть липкой базы. Картошечка, лаврушечка, морковка…

Минут через двадцать я шумовкой выловил разваренные остатки и торжественно, на глазах у завороженно наблюдающих механиков, опустил в прозрачный, янтарный бульон куски благородной, нежно-розовой нерки.

Воздух над пустырем изменился. Едкий запах бензина и старой смазки отступил под натиском густого, сладковато-пряного аромата царской ухи. Когда я бросил в котел крошечную щепотку шафрана и влил рюмку настоящей водки «для кристаллизации», Кабан издал звук, похожий на стон раненого лося.

— Гена… — хрипло позвал он, незаметно для себя перейдя на уважительное имя. — Брат. Оно когда готово будет? У меня аж желудок к позвоночнику прилип.

— Будет готово ровно в тот момент, когда вы провернете этот чертов коленвал и выставите зажигание, — безжалостно отрезал я, помешивая варево деревянной ложкой с длинной ручкой. — Еда ждет победителей. А лузеры могут идти в столовую, там тетя Тоня синие макароны с комбижиром на тарелку шлёпнет.

Этого оскорбления бригада не стерпела. С утробным рыком четверо здоровенных парней бросились к двигателю. Они работали так, как не работали стахановцы. В их движениях появилась ярость, умноженная на первобытный голод.

К трем часам дня невозможное случилось. Коленвал, обильно политый керосином, тормозной жидкостью и матерными заклинаниями, сдался с противным скрипом. Поршни с новыми кольцами, выбитые Шурупом на складе, со смачным чавканьем вошли в очищенные цилиндры. Головка блока легла на место, и Кабан лично, с нежностью сапера, протянул шпильки динамометрическим ключом.

Без пятнадцати три я, не испачкав даже манжет рубашки, подошел к собранному агрегату. Витька Шуруп, черный от мазута, как шахтер после смены, дрожащими руками подцепил провода от старого аккумулятора к катушке. В бутылке из-под водки, примотанной изолентой к радиатору, плескался бензин, напрямую соединенный с карбюратором.

— Ну, с Богом, — выдохнул я.

Я замкнул контакты на втягивающем реле стартера отверткой.

Стартер натужно взвизгнул, провернул тяжелый коленвал раз, другой… Двигатель кашлянул, выплюнул из коллектора облако сизого дыма, чихнул в карбюратор и вдруг… подхватил.

Он затарахтел. Сначала неровно, с перебоями, троя и содрогаясь на подвесах, но с каждой секундой всё ровнее и увереннее. Старое железное сердце, которому Залихватов подписал смертный приговор, забилось, оглушая пустырь басовитым рыком.

— Работает!!! — дико заорал Шуруп, подпрыгивая на месте. — Етить твою мать! Работает!

Бригада Кабана стояла кругом и смотрела на трясущийся ЗИЛовский мотор так, словно они только что своими руками запустили ракету на Марс. В их глазах светилось неподдельное, чистое рабочее счастье.

Я удовлетворенно кивнул, бросил отвертку на брезент и подошел к котлу.

— Отбой боевой тревоги. Мойте руки, пролетариат. Банкет объявляю открытым.

К тому моменту, когда в гаражах ПТУ начали собираться проверяющие, на нашем пустыре царила атмосфера первомайской маевки. Пятеро измазанных механиков сидели на деревянных ящиках, благоговейно орудуя алюминиевыми ложками. В их тарелках плескалось золотистое чудо кулинарии. Куски нежнейшей нерки таяли во рту, пряный бульон согревал кровь, а шафран оставлял долгое, благородное послевкусие.

Две рюмки чая ребята уже