Сквозь балки доносились звуки его движений: стон дерева. Брезент, скользящий по доскам. Приглушенный звук.

— Нашел… у камина. Дождь, вероятно, немного ослабил покрытие, ветер добил его.

— Насколько сильно? — инстинктивно посмотрела я вверх, словно могла видеть сквозь дерево.

— На сегодня безопасно.

Стук молотка.

— Завтра я куплю новое покрытие и герметик. Одного ведра пока хватит.

— У меня есть ведра. Два — бывшие банки из-под краски.

Я говорила так, будто только что дала совет биржевым инвесторам.

— Отлично. Завтра я залатаю как следует. Сегодня нам просто нужно пережить ночь.

Эмброуз ответил долгим низким треском, как будто мы разгадали его план.

Я достала импровизированные ведра снизу и по одному подталкивала их к лестнице. Сойер быстрым движением взял их и поставил где-то надо мной. В этот момент вспышка света осветила чердак ослепительно белым светом, как будто кто-то направил камеру прямо в сердце дома. На долю секунды я увидела силуэт Сойера, стоящего на чердаке.

Как только вспышка погасла, свет в коридоре замерцал. Один раз. Два. Словно кто-то снаружи играл с невидимым выключателем.

— Видел… — начала я.

И тут свет погас.

7 ЧТО МОЖНО И ЧЕГО НЕЛЬЗЯ

Полная темнота. Ни тусклого света фонаря, ни бледного свечения. Только темнота, такая густая, что её можно было потрогать, и дождь, который теперь звучал так, будто разрывал крышу.

— Я здесь, — тут же позвал он откуда-то сверху. Его голос был якорем, за который я держалась. — Не двигайся. Я спущусь через минуту.

— Я… не двигаюсь.

Я прислонилась лбом и плечом к холодной стене, на мгновение закрыла глаза... как будто это могло помочь... снова открыла их... это тоже не помогло... и постаралась не обращать внимания на раскаты грома.

Лестница задрожала под его весом, затем появились его руки, затем голова. Потом он спрыгнул на пол рядом со мной, держа фонарик между зубами, потому что ему нужны были руки, чтобы закрыть люк. Влажное тепло, исходящее от него, вдруг оказалось более ощутимым, чем все остальное в коридоре.

— Электричество отключилось.

Он взял фонарик в руку и направил узкий луч в коридор.

— Главная линия... весь Холлоу Крик в темноте... Сегодня ничего не получится.

–. Это… э-э… имеет смысл.

Мой мозги работали гораздо лучше, чем колени.

— Камин?

— Камин, — подтвердил он.

Мы спускались по лестнице бок о бок, фонарь делал коридор узким и длинным. Дом отбрасывал наши тени. В гостиной Сойер молча открыл ящик старого прикроватного столика и достал коробку спичек — видимо, Эвелин подготовилась к таким ночам. Быстрый скрежет, маленькое пламя вспыхнуло, заливая комнату теплым, неопределенным светом. Только тогда я поняла, что мои пальцы вцепились в его предплечье. Я отпустила его, словно обожглась.

— Можешь заварить чай? Я принесу дрова.

— Хорошо.

Я на ощупь пробралась на кухню, где тьма таилась в углах, словно отдельная сущность. С помощью фонарика я нашла жестяную банку с чаем, поставила чайник на столешницу — и тут же вспомнила, что без электричества он не работает. Я выругалась себе под нос и схватила старый чайник, который поставила на плиту. Газ работает. Слава богу. Шипение, затем маленькое пламя.

Как только я опустила ситечко в горячую воду, я услышала это. Шепот. Прямо за моей спиной. Ни слова, только звук, как будто кто-то дышал мне в ухо. Я замерла, сжимая фонарик в руке, как оружие. Когда я резко обернулась, свет замерцал по комнате, но кухня оставалась пустой. Только тени.

— Пейдж? — раздался голос Сойера из гостиной.

— Иду! — ответила я быстрее и резче, чем планировала. Я схватила чайник, почти слишком поспешно, и поспешила обратно в гостиную — туда, где он сидел на корточках, спокойный, сосредоточенный, как будто ничто не могло его потревожить.

Я поставила на журнальный столик последние чистые чашки, которые нашла в шкафу, пока он складывал дрова так же тщательно, как будто строил маленький домик. Спичка вспыхнула, пламя сначала лизнуло бумагу, потом дерево. Минуту спустя появилось тепло, сначала слабое, а затем уверенное. Запах дыма окутал комнату, словно одеяло.

— Снимай одежду, — сказала я, и в тот же момент мой разум закричал: "Не так!"

— Я имею в виду — мокрую рубашку. Иначе заболеешь.

Он поднял бровь, скорее забавляясь, чем с раздражением, а затем сделал именно то, что я сформулировала, хотя и не очень умно. Фланелевая рубашка. Исчезла. Под ней тёмная футболка прилипла к его плечам. Он снял её без колебаний — просто и легко. В свете огня виднелись линии, которые не говорили о тренажерном зале, а о том, что он рубил дрова, ремонтировал крыши, таскал тяжести. Не накачанные мышцы, а та самая искренняя сила, которая казалась одновременно твердой и мягкой. Мой взгляд задержался на мгновение дольше, чем нужно.

Возьми себя в руки, Пейдж. Это не фильм канала Hallmark, а твой чертов дом с привидениями.

— Полотенца! — объявила я, вскакивая, словно ужаленная тарантулом.

Я порылась в шкафу на лестничной площадке, достала два толстых полотенца, пахнущих лавандой, и принесла их в гостиную.

— Вот.

Я протянула их ему, и на мгновение зрительный контакт показался мне тяжелее, чем то, что я держала в руках.

Сойер молча взял их, вытер волосы насухо, а затем провел рукой по влажным прядям. Открытое, темное, тяжелое пространство — и вдруг передо мной предстал не просто сосед с ящиком инструментов, а кто-то, кто, казалось, был чертовски близок. Камин рисовал свет и тень на его плечах, словно хотел присвоить их себе.

Он повесил рубашку и футболку на спинку стула, а я поплотнее закуталась в кардиган — не потому, что было холодно, а потому что не знала, что делать со всем тем теплом, которое он излучал в комнату.

— Сегодня я буду спать на диване.

Его голос звучал так буднично, словно решение уже было принято.

Сердце заколотилось, но язык оказался быстрее:

— На матрасе всё равно нет места.

Я почувствовала, как жар прилил к щекам, но Сойер лишь усмехнулся и покачал головой.

Он сел на ковёр перед камином, поближе к теплу. Его руки обхватили чашку, которую я протянула ему несколько мгновений спустя. Травяной чай — у нас закончилось варенье, но у тети Эвелин было много чая.

— Спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало у него так, будто произносить его было редко, но без труда.

Сначала мы молчали. Снаружи бушевала буря, внутри горел огонь. Затем, словно сами собой, слова вырвались из нас.

Он рассказал мне о прошлой осени, когда мост смыло: "Двенадцать,