бумагу нужно выбрасывать, и с каждым веком все выше росла гора из забытых новостей, сказок, легенд… И только самые умные люди приходили в гости к Маку. Он вынимал из горы какую-нибудь очень старинную бумагу и читал ее людям. Люди приходили к нему скучные, а уходили веселые и сразу начинали совершать подвиги… Но однажды неизвестный Обжора бросил в Мака огонь. И на том месте, где был Мак и стояла гора Латур, вспыхнул большой костер. Обжора стоял и радовался, что теперь прошлое исчезнет и не будет мешать ему жрать спокойно… И вот тогда умные люди, которые хотели совершать подвиги, договорились обойти всю землю и собрать нового Мака и сказочную гору Латур. Но для этого нужна старая бумага…

Сергей замолчал и со страхом взглянул на Марусю: если засмеется — все пропало…

Маруся смотрела на него, приоткрыв рот.

— Это ты сам придумал? Вот прямо сейчас?

Сергей перевел дыхание и сказал дурашливо:

— А чего… Мы всё могём!

Маруся покачала головой.

— Счастливый… Я бы так не смогла. Я тоже очень люблю сказки, только мама не разрешала мне их читать. Она говорила, что сказки — это дурман.

— Как это — дурман?

— Ну, она говорит, что в сказках все легко и просто, а в жизни все трудно и сложно, и поэтому нельзя забивать детям головы ерундой, понимаешь?

— Нет, — честно сказал Сергей, — не понимаю. Дурман? А бабушка говорит, что сказки — душа народа…

Маруся сморщила лоб и пощелкала пальцами, подыскивая слова.

— Ну, как тебе объяснить… В общем, если читать детям сказки, они вместо того чтобы трудиться, будут надеяться на чудо и искать в жизни то, чего на самом деле нет.

Сергей ошеломленно уставился на Марусю.

— Погоди, Нарыкова. Значит, по-твоему…

— Это не по-моему, это мама так считает.

— Ладно, пусть не по-твоему. Если так, значит, и художники ни к чему? И писатели?

— А вот и нет. Художники изображают то, что есть.

— Привет! Люди же не слепые, они и сами видят то, что есть. Тогда бы одних фотографов хватило.

Маруся прислонилась к стене и стала медленно накручивать длинную прядь на палец. Лицо ее было серьезным и опечаленным. Сергею вдруг представилась ее мать: белая, длинная, точно изразцовая голландская печка. Она стояла рядом с Марусей и говорила однотонно: «Не смей читать сказки…» И в комнате у них холодно и серо. И даже кошки нет…

От этих мыслей ему стало не по себе. Волшебство исчезло.

— Зачем же ты тогда фантастику читаешь?

— Интересно. — Маруся оживилась. — Знаешь, хочется узнать новое и как будет потом, после нас. Ну, и вообще, мысли всякие приходят в голову.

— Ага, мысли приходят! — обрадовался Сергей. — А говоришь — ерунда! — Он подбросил портфель, поймал его и съехал по перилам вниз к лифту.

— Пошли, Нарыкова, по квартирам, а то ребята нас не дождутся.

Но оказалось, что в этом старинном доме жили на редкость хозяйственные люди. Они хранили старую бумагу как память и предпочитали сказке быль. Обойдя весь дом, ребята собрали всего несколько журналов и кипу пыльных газет.

— Димитриев, — жалобно сказала Маруся, — мы еще не набрали ничего, а я ужасно устала.

— Иди в скверик и подожди меня, — сказал Сергей, — я сейчас по-быстрому обойду следующий дом. Чего-нибудь да соберу.

— Ну, конечно, как это я брошу тебя одного?

— Иди, иди, — сурово сказал Сергей, чувствуя себя настоящим мужчиной.

Маруся покорно улыбнулась и побежала в скверик. Сергей вихрем пронесся по парадным и черным лестницам следующего дома, сложил небогатую добычу в мешок и вприпрыжку побежал к Марусе.

Все-таки хорошо жить на свете! И даже школа хорошее дело, если вдуматься. Но вдумываться Сергею не хотелось, слишком легко было у него сегодня на душе. И еще — жили вокруг разные слова. Ко всем людям они поворачивались только одним боком, а Сергею казалось, что он видит их совсем по-другому, изнутри. И цветными.

Сзади Сергея какая-то женщина крикнула кому-то: «Здравствуйте!» Сергей замедлил бег. Сколько раз он слышал это слово и не замечал, какое оно теплое, янтарное. «Здравствуйте» значит «живите долго». А то выдумали: «Привет!» Что такое «привет»? С приветом! От этого ни тепло ни холодно. А вот сказать человеку «здравствуй», то есть «живи тысячу лет и будь всегда здоров», — это да! Говорят, есть племя, которое здоровается так: встретятся два чудака, и один другому заявляет: «Я здоров»… Сборище эгоистов!

— Серый!

Сергей оглянулся. Возле школы стоял, сунув руки в карманы форменных брюк, Вадим Ефимов. Стоял так, будто поджидал кого-то.

Сергей вспомнил про утреннюю ссору, и радостное настроение стало понемногу замирать. Он хотел было сделать вид, что не слышит, но потом решил, что Ефимов может расценить это как трусость. Сергей свернул к школе и подошел к Ефимову.

Вадик смотрел на него и улыбался, словно никакой ссоры вообще не было. Сергей насторожился. Что это с Ефимом? Уж что-что, а прощать обиды просто так Вадик не умел.

Ефимов отделился от стены и дружелюбно спросил:

— Много набрали?

Сергей поставил на землю наполненный до половины мешок. Ефимов сочувственно покивал головой.

— Не густо…

— Да уж, — сказал Сергей, чтобы что-нибудь сказать. Он не мог решить, как ему держаться с Ефимом. До сих пор они особенно не дружили, но и никогда не ссорились.

Вадим был почти на голову длиннее Сергея, шире в плечах. Чистенький, розовый, голубоглазый, с темными, точно выведенными циркулем, бровями и белокурым вьющимся чубом. Образцово-показательный пионер — находка для кино.

— А я тебя ждал, — сказал Ефимов.

Сергей нахмурился.

— Меня? Посчитаться хочешь?

— Все помнить — мозгов не хватит, — великодушно сказал Ефимов, — иди-ка сюда…

Он повернулся и пошел впереди Сергея на задний двор школы. Сергей поплелся за ним, терзаясь: Маруся ждет, а он вынужден терять время на фокусы Вадима. И сказать нельзя — начнет издеваться, как тогда, и снова не миновать драки… Интересно: что он там еще придумал?

Сергей свернул за угол и не поверил глазам своим. Между пожарной лестницей и ящиком с песком стояла деревянная тачка, груженная двумя громадными рваными мешками с макулатурой.

— Вот это прикол! — только и нашелся Сергей. — Где взял?

— Там уже нету, — скромно сказал Вадик. — Бери, для тебя приготовил. У матери этого добра в жакте — вагон. Я-то за свое звено распинаться не собираюсь. Да и какая разница, кто сдаст, верно? Государству-то все одно.

Сергей во все глаза смотрел на Ефимова, чувствуя себя в эту минуту стопроцентной свиньей.

— Ефим, ты понимаешь, ты…

— Не